А еще мне нравилась необычная прозрачная крыша в читальном зале библиотеки, заменявшая потолок. Собранная в форме пирамиды из прямоугольных стеклянных секций, она делала проникающий через нее свет мягким и рассеянным, очень уютным. Да и сама библиотека, занимавшая двухэтажный особняк бледно-розового цвета, с тяжелыми входными дверями из темного полированного дерева и блестящими бронзовыми ручками, с высокими узкими окнами, забранными ажурными кованными решетками, нравилась мне необыкновенно. Мне все казалось, что в этом здании должно было жить какое-нибудь обширное семейство, старинный род с членами которого постоянно происходили поразительные истории, и жизнь которых состояла из сплошных приключений. Но выстроен особняк был сравнительно недавно и уже изначально предназначался под публичную библиотеку. Впрочем, я не так уж ошибался. Разве не жило здесь постоянно целое семейство книг, таящих в себе необыкновенные истории и захватывающие приключения. Так что, в некотором роде, все так и было.
Эти свои соображения я зачем-то излагал по дороге Птице, иногда думая про себя «вот болтун», но остановиться не мог, глядя в ее горевшие искренним интересом глаза. Умела она слушать как-то особенно, так, что казалось, какую бы ты чепуху не нес, она все правильно поймет. И смотрела при этом, словно нет для нее сейчас занятия важней, чем внимать твоему трепу. Так незаметно мы дошли до городского парка. Я не очень любил здесь бывать, хотя Карандаш иногда вытаскивал нашу группу сюда на пленэр. Просто неуютно себя чувствовал. На скамейках постоянно сидели парочки, тусовались шумными компаниями мои сверстники и ребята постарше. Громко смеялись, рассматривая прохожих особым оценивающим взглядом. Могли крикнуть что-нибудь вслед симпатичным девчонкам, легко и быстро завязывая знакомства. Не то чтобы я завидовал. Впрочем, да, завидовал. Начинал чувствовать себя кем-то вроде изгоя. Но не в этот раз.
В присутствии Птицы, усыпанные влажной пестрой листвой, залитые светом неяркого осеннего солнца аллеи были хороши как никогда. Как сказал бы поэт, полны очарования. Мы шли по одной из них, и Птица рассказывала, как они с Елкой пытались однажды Йойо в кино вытащить. Вдруг резко замолчала и исчезла, мгновенно, словно в воду, нырнув в густой невысокий кустарник, росший вдоль дорожки, успев при этом сильно дернуть меня за рукав. Я растерялся, а спустя мгновение, услышав ее громкий шепот: «Хьюстон, сюда», нырнул следом. Она сидела на корточках и, осторожно раздвинув ветки, напряженно всматривалась во что-то. «Пригнись», — прошептала она. Я послушно присел рядом и тихо спросил, невольно оглянувшись: «Что случилось?» Она не ответила, прикусив губу, смотрела сквозь кусты. Тогда я тоже раздвинул ветви с жухлыми тускло-зелеными листьями и оглядел окрестности. Невдалеке, на площадке перед фонтаном, уже сухим и готовым уйти на зимний покой, кучковалась небольшая толпа, слышался женский смех, громкие возгласы, которые периодически перекрывал рев мотоцикла. Птица пристально смотрела на них, и я тоже вгляделся. Обычно я скользил взглядом по подобным компаниям и уже привычно не замечал их, проходя по парку. Но тут почувствовал, как сердце учащенно забилось. В толпе мелькнула золотая макушка Сина. Он оседлал чей-то крутой черный байк, на хромированных деталях которого ярко бликовало солнце, а позади него как раз пристраивалась Роза. Она обхватила Сина руками, крепко и с удовольствием прижавшись к его спине. Ее темные волосы рассыпались эффектной волной. Все же они были очень красивой парой, как на картинке или в кино. Син несколько раз газанул и поднял байк на дыбы. При этом Роза громко завизжала и что-то закричала в самое ухо Сину. Тот мотнул головой и рванул с места. Син здорово управлялся с байком, как опытный гонщик. Я даже залюбовался. Они выписывали круги и петли вокруг фонтана под одобрительные вопли остальных. Я заметил сидящих на скамейке Тедди с Киплингом, Джета, Синьку, еще каких-то незнакомых мне девчонок и парней, один из которых, наверное, и был хозяином байка. Я тревожно взглянул на Птицу. Черт дернул нас идти этой дорогой. Мне то что, а ей расстройство.
— Птица, — сказал я — ты не думай, это они просто так, забавляются. Нет там ничего.
Сказал и покраснел от мысли, что лезу опять не в свое дело, что она может подумать, что я Сина выгораживаю. Хотя велика мне радость его выгораживать, придурка. Сказать бы напротив: не стоит он тебя, хоть и красавчик. Да в таком деле это разве утешение. Да и нехорошо, непорядочно это как-то. Просто обидно мне стало за нее. Но только зря старался. Птица, словно не услышала, смотрела и смотрела, странным таким задумчивым взглядом, а потом вдруг сказала серьезно:
— Я знаю, Хьюстон.
И глаза у нее при этом стали темные и печальные.
— Так может, не стоит тебе прятаться? — спросил я. — Если хочешь, я здесь подожду, пока вы не уйдете. Никто и не заметит.