А потом внезапно заболел Карандаш. Я узнал об этом, когда пришел на следующее занятие и увидел вместо него другого преподавателя, немолодую женщину похожую на провинциальную драматическую актрису. Сухопарая, с копной мелко вьющихся рыжеватых волос, закрученных в небрежный узел, она сидела за учительским столом. Круглые, голубые глаза, казались сонными, из-за прикрывавших их тяжелых век. Несмотря на это, взгляд у нее был строгий и отчасти надменный. Все, как обычно, рассаживались по местам, готовились, искали свои мольберты и шуршали листами бумаги, доставая их из папок. Когда немного затихли шум и суета, она встала и похлопала в ладоши, привлекая наше внимание. Крупные малахитовые серьги в вычурной металлической оправе, похожие на майских жуков, оттягивали мочки ее ушей. При каждом движении они раскачивались и только что не жужжали. Они были такие нелепые, что невольно приковывали взгляд, раздражали, не давая сосредоточиться. Мне стало тревожно и неуютно от неприятного предчувствия, так что даже в горле запершило, будто я нечаянно вдохнул какой-то удушливый газ. Она представилась и сказала, что Карандаш заболел и ей поручено вести у нас занятия. Дала нам задание и вышла из аудитории.
Я догнал ее в коридоре и, от волнения, с трудом владея голосом, спросил, что с Карандашом. Она окинула меня внимательным взглядом, поинтересовалась, кто я такой. А потом сказала, что у Карандаша был сердечный приступ и его увезли на скорой в больницу. Это случилось в тот вечер, когда мы с ним в последний раз виделись. Известие меня ошеломило, обожгло стыдом и раскаяньем. Я вспомнил вдруг его лицо, оно отчетливо встало у меня перед глазами, такое усталое, нездорового землистого цвета. Вспомнил, как он сидел за своим столом, совершенно ничего не замечая вокруг, погрузившись в свои мысли, в какие-то свои невеселые думы. Он уже тогда нехорошо себя чувствовал. А тут еще я повел себя как самая настоящая неблагодарная свинья. Ушел, так и не сказав ему ничего, каких-то нужных слов, которые его успокоили. Ведь видел, прекрасно видел, что он расстроен. Так нет, еще и нагрубил, дубина. От мысли, что сам того не желая, стал причиной этого несчастья, почувствовал себя так паршиво. Как-то сразу стало не до занятий и, отпросившись, я ушел.
Знакомый больничный сквер был занесен снегом. Большие сугробы громоздились у стен корпусов, палату в одном из них я сам недавно занимал. Нашел взглядом ее окна, в них горел свет, пробиваясь сквозь обнаженную крону огромного тополя. В прохладном светлом вестибюле отыскал в списках фамилию Карандаша и номер палаты. С замирающим сердцем поднялся на нужный этаж. Карандаш лежал на кровати, вытянув поверх одеяла руки, и вроде бы спал. Он выглядел очень слабым. Кроме него в комнате на стоящих вдоль стен койках лежали, негромко разговаривая, еще три пациента: один — совсем старик, и двое относительно крепких мужчин. Я поздоровался с ними, и Карандаш, открыв глаза, окликнул меня. Лицо у него как-то сразу посветлело, он заулыбался так искренне и радостно, что мне стало не по себе. Меня все еще мучила совесть за тот вечер, и его радость только усугубляла чувство вины. Соседи по палате уставились на меня с доброжелательным любопытством, почти не маскируя свой интерес. Я понимаю, им было скучно, и новое лицо входило в прейскурант законных развлечений. Пока я пытался справиться с охватившей меня неловкостью и смущением, Карандаш очень приветливо и деликатно стал расспрашивать, кто будет теперь вести у нас занятия. Одобрительно отозвался о своей преемнице. Сказал, что чувствует себя гораздо лучше. Что лечат его хорошо и интенсивно, даже надоели уже, что врачи и медсестры вежливые и внимательные. Когда соседи потеряли к нам интерес, я вполголоса попросил у него прощения за то, что так вышло. Глаза у него растроганно заблестели, и он сказал, что я тут ни при чем и напрасно себя виню, что врачи давно и настоятельно рекомендовали ему пройти обследование.
Я долго сидел у него, пока не пришло время процедур, и в палату не вошла, неся на большом подносе шприцы и лекарства, пожилая медсестра. Я стал прощаться и Карандаш, пожав мне руку, сказал, погрустнев:
— Ну, забегай, когда время будет. Хотя, что тут веселого на стариков смотреть.
Но я его заверил, что непременно еще приду, скорее всего, даже завтра. Спросил, что ему принести и, он внезапно сказал:
— Да, если не трудно, есть у меня к тебе одна просьба. Ты не мог бы заглянуть ко мне домой, кое-что прихватить. Ключи я тебе дам, соседи тебя знают. Если, конечно, это для тебя удобно будет.