Я продолжал молча смотреть на него, не понимая, к чему он клонит. В отличие от «того разговора» он никак не мог приступить к делу и еще какое-то время повторял бессвязные извинительные фразы. Пока я не сказал, начиная терять терпение, что не в обиде и давно забыл об этом «маленьком недоразумении». Тогда он, явно повеселев, стал выражаться более конкретно. И до меня, наконец, дошло, что они, то есть его родные, хотели попросить меня присмотреть немного за больным. Мне ведь, наверное, «небезразлично состояние старика, и я был бы рад немного пожить в домашней обстановке». Так он выразился, его сын. А то у них «работа, семьи. А переезжать к кому-то из них старик ни в какую не хочет, такой упрямый. Да и врач не рекомендовал. Но и они не могут. Нельзя же все вот так бросить. А отпуска уже прошли, и как все некстати случилось. А я все равно один и ничем не связан». Тем более, неохотно сказал Басик, едва уловимо поморщившись, и старик ко мне привязан.
Конечно, я мог отказаться. Сделать такой жест: мол, у меня тоже есть достоинство, и выпутывайтесь, как хотите, ваши проблемы. Но я не мог позволить себе гордость, только не в этом случае, только не с Карандашом. Когда я согласился, Басик, заметно повеселев, видимо на радостях, что ему не пришлось сильно унижаться перед каким-то безродным проходимцем и долго уламывать, небрежно добавил, что они могут и деньжат мне немного подкинуть. Я наотрез отказался, возмущенно покраснев от одной только мысли, что они хотят заплатить мне за помощь Карандашу. Это тоже добавило ему хорошего настроения. Так, что он даже, вновь обретя всю свою вальяжность, снисходительно похлопал меня по плечу в знак дружеского расположения и произнес:
— Ну, вот и славно!
Меня покоробило, что он употребил эту присказку, которую я привык слышать из уст Карандаша. Стало так неприятно, что я был рад поскорее распрощаться и уйти.
В общем, через несколько дней я перебрался к Карандашу. Мы вместе из больницы на такси приехали к нему домой. И пока он с удовольствием вновь обживал после долгого отсутствия свое жилище, я поехал за вещами. Йойо встретил весть о моем переезде без энтузиазма, мне показалось, что даже расстроился. Во всяком случае, отложив гитару, он молча смотрел, как я мечусь по комнате, потом спросил:
— Но ты ведь не насовсем, Бемби?
— Нет, — сказал я. — Конечно, нет.
— Хорошо, — произнес он, — удачи, чувак.
Я собрал вещи и ушел со странным чувством разлуки. Хотя должен был напротив радоваться возможности «пожить в домашней обстановке» с человеком, которого очень любил и уважал. А вместо этого чувствовал лишь пустоту и печаль. Может потому, что здесь по коридорам мелькал иногда призрак Птицы, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, и еще жила, упрямо не желая исчезать, ставшая такой же призрачной надежда.
Когда я приехал, Карандаш уже ждал меня за накрытым столом, где был разложен на тарелке аккуратно порезанный на треугольные кусочки хлеб, в маленькой салатнице плавали в маслянистом янтарном соусе рыбные консервы, на плите в кастрюльке дымилась парком гречневая каша.
— Идем обедать, — радостно потирая руки, позвал Карандаш. — Вот, что успел, на скорую руку соорудил. Холодильник совсем пустой. Видимо, придется срочно в магазин топать.
— Да, я сейчас схожу, не волнуйтесь.
Есть мне не хотелось. Хоть и чувствовал в желудке ноющую пустоту, но никакого желания унять ее я не ощущал. Просто терпел, как небольшое неудобство, старясь не обращать внимания. Вот и сейчас хотел отказаться, но Карандаш ведь старался, готовил, и мне стало неудобно. Поковырялся немного в тарелке, заглушив голодные вопли желудка, и встал. Спросил, что нужно купить и отправился в магазин. Карандаш дал мне такой длинный список, словно собирался устроить большую пирушку. Я пробежал его, чтобы чего не напутать и удивился. Спросил, зачем нам такие деликатесы, среди которых, глаза у меня сами собой округлились, пятым пунктом шло дорогое вино. Карандаш сказал довольно посмеиваясь, я тебе такими блюдами угощу, ложку проглотишь! А вино для соуса нужно и маринада. Но если я захочу мы с ним можем и пропустить по рюмочке, но не больше.
Я, конечно, отказался. Еще не хватало, чтобы у Карандаша из-за этого опять проблемы начались со здоровьем. Я слышал, что нельзя алкоголь, когда сердце больное. К тому же мне стало неудобно. Я специально сюда переехал, чтобы за ним ухаживать. А по всему выходило, что это он собрался за мной ухаживать, всякими разносолами потчевать, на готовку время и здоровье убивать. Я попытался протестовать, но он замахал руками:
— Не спорь со старшими. Давай, отправляйся, а то магазины закроют. И будем мы с тобой завтра по соседям побираться.
Делать нечего, закупил все по списку. Карандаш был довольный как именинник. Да он и выглядел именинником, как только мы с ним вышли из больницы. Вечером я напомнил ему про лекарства, и он, сверяясь с рецептами, со вздохом, нашелушил себе целую горсть разноцветных пилюль из разных коробочек и баночек.
— До чего дошел, — посетовал он, — совсем одряхлел.