Я мрачно взглянул на него, если он хотел отвлечь меня от мыслей про Птицу, то напрасно старался. По его же выражению, я запал, и ничего не мог с собой поделать. И какая, в общем, разница, Син это или кто-то другой, вряд ли я вообще на что-то мог рассчитывать. Обычно, если кто-то из девчоночьего племени со мной вдруг заговаривал, я тут же начинал краснеть, злился на себя за это, и старался быстрее отделаться от приставалы с косичками. И потом еще долго, мучительно переживал про себя. Каждый раз внутренне содрогаясь при мысли, о том какой у меня, наверное, был глупый и жалкий вид. Душераздирающее, в общем, зрелище. Поэтому старался по возможности избегать лишних контактов любой степени, чтобы потом не терзаться бесплодными душевными муками от сознания собственного несовершенства. Почему это не сработало с Птицей, не знаю.
— Нет, если не хочешь, не отвечай, малыш. Я не настаиваю.
Йойо был неистощим в изобретении для меня разных прозвищ и эпитетов. Он не настаивал, но лицо его так и светилось от неподдельного любопытства. Да собственно, что здесь было скрывать, просто не хотел ворошить, то, что уже успело покрыться, выражаясь высоким слогом, пеплом забвения.
— Я не разговаривал.
— Шутишь! — восхищенно воскликнул он. — Сладкий, маленький олененочек, которого к тому же не слышно — мечта любого семейства с мозгами. Да за тебя усыновители драться должны были.
Я усмехнулся, на Йойо невозможно было обидеться или рассердиться. Вся его круглая веснушчатая физиономия, с небольшими и тоже круглыми, как зеленые виноградины, глазами была такой лучезарно жизнерадостной, что могла вселить оптимизм даже в хмурый ноябрьский вечер.
— И что еще с тобой было не так?
— Ничего… Просто боялся машин.
Любую попытку запихнуть или заманить меня в автомобиль я расценивал как покушение на жизнь и защищался всеми доступными способами, то есть руками, ногами, зубами, кусаясь и царапаясь, при этом вопя как резанный. Впрочем, если бы не это, меня бы сочли еще и немым, а так просто ненормальным. Если же кому и удавалось, скрутив, затолкать меня в салон, я начинал биться о двери в отчаянной попытке выбраться, ничего не слыша и не видя, кроме вожделенной свободы за пределами этой консервной банки, которая давила на меня, лишая возможности дышать. Я просто пытался выжить, но это вмиг расхолаживало желающих поделиться с несчастным «сладким олененочком» избытком семейного тепла и домашнего уюта, потому что делиться в этом случае было бы уже нечем.
— А ты, — в свою очередь поинтересовался я, — как здесь оказался?
— Я здесь родился, — скромно сказал Йойо.
— То есть, — оторопел я.
— Да, Бемби, такие вот дела. В один ненастный день конца декабря, сторож этого весьма почтенного заведения, совершая традиционный обход, — начал свою сагу Йойо, — услышал музыку небесных сфер, звучавшую в одной из комнат. Причем заметь, комната оказалась закрытой на ключ, который был давно утерян. Но так как у этого несчастного, впрочем, весьма сердобольного человека не было ни слуха, ни фантазии, он счел, что туда забралась кошка. Вскрыв с помощью нехитрых манипуляций с ломом дверь, он обнаружил за ней чудесного младенца, лежавшего, по недоразумению, в грязных пеленках, который приветствовал его радостной песней. В общем, это и был я.
Уловив на моем лице гримасу недоверия, Йойо добавил с горячностью:
— О происшествии писали в газетах, Хьюстон! Ты хоть понимаешь, что это значит, темная ты лесная зверушка!
— И что это значит? — мне стало весело.
— Факт моего рождения вошел в анналы истории, был зафиксирован в сознании сограждан и еще долго будоражил их нестойкие умы своей уникальностью. Поговаривали даже о скором конце света и повышении тарифов на парикмахерские услуги.
— Черт, Йойо, ты такой… — я хотел сказать враль, но не смог от одолевшего меня приступа смеха.
Я снова увидел Птицу на следующий день в столовой. На завтрак была молочная каша, печаль-печаль. Пришлось ограничиться чаем и хорошим куском хлеба, очень вкусного, с ломкой, хрустящей корочкой. Вся их компания заняла спаренный столик у окна. Она сидела рядом с Сином, и его рука по-хозяйски лежала на спинке ее стула. И хотя он, казалось, не обращал на девушку внимания, что-то шумно и весело, обсуждая с Тедди и Киплингом, последние сомнения отпали. Его донельзя довольный вид говорил сам за себя. Значит, и цветы были не для Розы. Когда, они уходили, Птица, заметив меня, приветливо улыбнулась. От этого мимолетного знака внимания настроение сразу скакнуло вверх. Вернувшись в комнату, я достал альбом и попытался сделать пару набросков. Против ожидания, провозился довольно долго. Выходило похоже, но как-то не так. Вроде и черты точеного ее лица, мной были схвачены верно, но вот чего-то не хватало, чего-то очень важного. Может, виной тому было подвижное, постоянно меняющееся выражение ее лица, по которому словно по поверхности воды скользили тенями от облаков и солнечными бликами, отсветы ее чувств и мыслей.
