— Вот, смотри, если хочешь, — неловко сунул папку ей в руки и в изнеможении опустился на кровать. Ноги не держали, хотелось немного перевести дух. Она присела рядом, и я, смутившись, отодвинулся. Аккуратно сдвинув колени, она положила на них папку и открыла первую страницу. Это был городской пейзаж, зарисовка из окна нашей студии: кусочек дороги перед остановкой, пара раскидистых лип и освещенная витрина позади. Я нарисовал это в первый день своих занятий по просьбе Карандаша. Он сказал, что видел мои работы, но ему интересно посмотреть на меня в деле. И добавил, чтобы я сам выбрал сюжет. Мы стояли с ним у окна. Вечерело, и в легких сумерках огни витрины просвечивали сквозь кроны лип и прозрачный серый пластик остановочного павильона, словно окна бального зала какого-нибудь сказочного дворца. Мне понравился контраст будничной городской обстановки, света гаснущего дня и яркого волшебного сияния нарядной витрины. Так что, вдохновившись, очень быстро написал акварелью на влажном листе бумаги этот незамысловатый городской пейзаж. Когда закончил, отдал рисунок Карандашу, с замиранием сердца ожидая его вердикта. Он усмехнулся в усы, глаза его заблестели, и он сдержано похвалил мою работу.
— Над техникой тебе надо еще поработать, но настроение и атмосферу ты передал хорошо. Молодец.
Птица посмотрела на рисунок, потом на меня и произнесла, приподняв, словно в удивлении свои красивые темные брови:
— Надо же, как здорово! Хьюстон, да ты на самом деле настоящий художник!
— Нет, ты что! Мне еще далеко до настоящего, очень далеко… Это просто удачный набросок.
Она казалось очень искренней, у меня сразу потеплело на душе и слегка отпустило сковавшее мышцы напряжение. Я немного расслабился, а Птица, продолжая заворожено рассматривать рисунок, сказала:
— Место кажется знакомым. Где это?
Я объяснил, и она вспомнила, что несколько раз была на той остановке, но никогда не думала, что там может быть так красиво и необычно. Мы постепенно разговорились, и я даже как-то забыл про Йойо. Пока он сам не напомнил, начав наигрывать на гитаре что-то очень меланхоличное, словно аккомпанируя нашей беседе. Птица продолжала листать рисунки, подолгу рассматривая каждый, и все также искренне и деликатно восхищаясь. Она про каждый что-нибудь спрашивала, не просто вежливо перебирала, а действительно интересовалась.
— А это кто, твой знакомый?
— Это — Карандаш, мой учитель в студии. Вот он настоящий художник, очень хороший, и еще преподает, занимается со студентами и такими как я, школьниками. Это он у себя дома за столом сидит. Я хотел его у мольберта нарисовать за работой, но он сказал, что лучше как-нибудь попроще. А еще лучше, говорит, давай с тобой чай пить. Вот я его с кружкой и нарисовал. Только все равно видно, что художник, пальцы в краске испачканы…
— Какие у него глаза хорошие! Взгляд строгий, внимательный, а глаза добрые и так смотрит… И улыбка очень теплая и светлая. Мне кажется, он тебя очень любит Хьюстон!
— Да нет, зачем. Он всех любит, всех своих студентов, и не только своих. К нему даже с других факультетов приходят посоветоваться, выпускники постоянно приезжают. Он очень хорошо ко всем относится. Ну и ко мне тоже, также как ко всем. Хотя лучше бы ругал иногда…
Птица долго смотрела на портрет, потом сказала.
— Ты совсем не как школьник рисуешь, а как взрослый.
Я посмотрел на нее в недоумении, не совсем понимая, что она имеет в виду. Но Птица покачала головой:
— Ну как тебе объяснить, просто если бы я не знала, что это твои работы… А это точно твои? Нет-нет, не обижайся, я пошутила! Вот, я бы подумала, что их автор человек, уже такой, знаешь, зрелый. У тебя немного деталей и не все как будто дорисованы, но они такие живые, твои рисунки… Эта женщина, кто она? Она мне напоминает кого-то.
Птица перевернула лист, и сердце у меня екнуло. Я забыл, что этот портрет у меня здесь хранился. Давно не просматривал содержимое папок. Думал, что потерял его.
— Это — мама…
— Твоя мама? Такая красивая! Только глаза очень грустные и задумчивые! Да ведь это она на тебя похожа, Хьюстон. Ой, вернее ты на нее.
— Да нет, у нее другие черты. Я, правда, по памяти рисовал, но ее лицо хорошо помню. По крайней мере, мне так кажется…
— У вас глаза одинаковые, а глаза — это самое главное.
Да, возможно, она была и права. Йойо тоже сказал, что у меня ее глаза. Он видел этот портрет, когда я только заселился, и, разбирая вещи, уронил папку с рисунками на пол. Листы разлетелись по комнате, и один из них оказался прямо перед ним. Он его поднял и сказал:
— Знаешь, Хьюстон, тебе от нее досталось самое лучшее.
— Ты о ком?
Я в тот момент доставал из-под кровати, спланировавшие туда рисунки, и не видел, что он там рассматривал.
— О твоей матери, — пояснил он. — Это ведь она. Верно?
Я некоторое время молчал, пораженный его догадливостью. Потом подтвердил, что да, это моя мама. Тогда он подошел и спросил:
— Что там у тебя еще? Покажи-ка…
