— Славный малыш, — с издевкой сказал он, похлопав меня по щеке. Я резко дернул головой и посмотрел на него в упор, закипая от гнева. Син, чуть помедлив, убрал руку и усмехнулся, зло прищурившись. Настороженный, неприязненный блеск так и не исчез из его глаз. Неужели Син ревновал? Ко мне… Смешно… Наверное, он всех так шугал от Птицы. Но, в общем, не похоже. У нее было очень много друзей, и я не раз видел, как она совершенно свободно болтала с другими ребятами. Чтобы Син ревновал Птицу ко мне, в это не верилось. Тем более, что у меня и в мыслях не было, что я могу хоть как-то… Тогда не было…
Интернатская жизнь не баловала разнообразием: учеба, занятия в студии, мелочи быта, ночные гости. В общем, и этого хватало с избытком, но иногда хотелось вырваться из замкнутого круга однообразных впечатлений. Поэтому, когда директор объявил, что все желающие могут в ближайший выходной приобщиться к культурной форме досуга, которая в данном случае подразумевала поездку в близлежащий мегаполис, я обрадовался, и записался одним из первых. Тем более, что в программу входило посещение музея современного искусства. Да и Йойо был не против составить мне компанию. Но накануне, то ли его как-то особенно утомили ночные приятели, то ли еще что, только утром я не смог его добудиться. Обычно он просыпался сразу, стоило к нему прикоснуться, словно и не спал, а просто лежал с закрытыми глазами. Но, в этот раз, приподняв голову, посмотрел на меня совершенно сонным взглядом и сказал:
— Давай, Бемби, поезжай, повеселись, как следует. А я — пас.
Потом снова плюхнулся на подушку, закрыл глаза и сладко засопел. Уговаривать Йойо, если он чего-то не хотел, было бесполезно. Отчасти разочарованный, я оделся и вышел на улицу, где у ворот парка уже стояло несколько наших, поджидая обещанный организаторами транспорт. Среди них я, с удивлением и досадой, заметил Тедди в компании Киплинга и Джета. При виде меня он скривился и что-то негромко сказал приятелям. Те фыркнули и насмешливо покосились в мою сторону. Ну-ну! Вот уж не думал, что они такие любители культурного досуга. В отместку за испорченное настроение представил, как Джет и Киплинг будут выглядеть в чопорной музейной обстановке в своих затасканных футболках, на которых вызывающие скалились намалеванные белой краской черепа, и усмехнулся. А вот Тедди, как хамелеон мог легко вписаться в любую обстановку. Такая у него была нейтральная внешность.
Выразив мне свое дежурное презрение, они продолжили увлеченно болтать. Джет, сняв куртку и задирая повыше широкие рукава футболки, демонстрировал новую роспись на своих худых, жилистых руках. Он мечтал о татуировке в виде двух драконов, которые по спирали огибали бы его руки до самых плеч. Причем хотел, чтобы на одной конечности дракон был черный, а на другой — красный. Я слышал, как он трепался об этом в компании. Говорил, что тату будет первое, что он сделает после окончания интерната, когда нас отправят в свободное плаванье. Вот только деньжат немного подкопит. А пока, чтобы скрасить ожидание этого счастливого события расписывал себя, довольно неумело, несмываемой тушью, красного и синего цвета. Несмываемая тушь постепенно смывалась, и Джет периодически обновлял свою псевдотатушку. Считал, что выглядит круто, и поэтому даже в холодную погоду старался повыше закатать рукава рубашки. Мерз, но терпел, неделями потом шмыгая носом. Мне его разрисованные руки казались просто грязными. Понятно, что мое мнение его совсем не волновало. Он все подбивал Сина найти ему путного мастера, способного за недорого воплотить в жизнь его фантазии, но тот только фыркал в ответ.
У самого Сина, кстати, была татуировка, на запястье левой руки — свернувшийся клубком лисенок, довольно симпатичный. Син зачем-то прятал татушку под широким кожаным браслетом и не любил, когда на нее обращали внимание, словно стеснялся. Я заметил рисунок, когда мы отмывались после целого дня работы в парке, где, следуя директорскому распоряжению, сражались с бурьяном. Готовясь к приезду очередной комиссии, собирали всякий хлам и мусор, прописавшийся в зарослях кустарника. Пятна зеленого травяного сока и оранжевой крови чистотела с трудом поддавались воздействию холодной воды. Син тогда снял браслет и, заметив мой взгляд, хмуро бросил: «Что уставился, Хьюстон?» Я отвернулся, а он, раздраженно брызгая водой, стал яростно тереть руки мылом. Потом, кое-как сполоснув, вытер их насухо и ушел, не сказав больше ни слова и на ходу наматывая темно-коричневую полоску толстой дубленой кожи на прежнее место.
