— Иван Семенович, поучите танцевать чарльстон, — послушалась Ира.
— Из меня и прежде был плохой танцор. Но с такой партнершей…
Пока они танцевали, Дима пересел ко мне:
— Мотай на ус, целинник: ты в центре мировой политики. У этого человека час стоит сотни долларов, он не станет даром языком трепать.
— Что ж он, боится целины?
— Думает о конкурентах. Натура.
— Насчет эрозии он говорит дело.
— Да? Ну, ты при нем… не очень. Нет-нет, пока все в норме. Ты навострился там, я гляжу.
— Дима, я хочу там работать. Всерьез. Дело делать. Ведь стоит того, чтоб жизнь положить?
— Видишь (это он про канадца)? Стоит.
— При чем тут он?
— Не скажи…
Рядом опустился запыхавшийся Саркайн, мы похлопали.
— Иван Семенович, вам совершенно необходимо показаться Игорю Моисееву, — сказал брат.
— Вы находите? — Он пожал ему локоть, — У вас славно, Дмитрий Григорьевич, я помолодел.
— Жаль, что не лето. Фермы у нас нет, но малина на даче имеется, и карася половили бы.
— Вы собрали интересных людей.
Женя убирала со стола, Ира и тетя Нюра взялись ей помогать, но Женя сказала:
— Мы сами, занимайте гостя.
— А ручки-то у вас, Иван Семеныч, рабочие, — заметила тетя Нюра мозоли и крепкие ногти на руках канадца.
— Два дня в неделю стараюсь работать на ферме, — с гордостью сказал тот.
— На ферме, — кивнула, разумея то ли птице-, то ли свиноферму.
— У Ивана Семеновича имение, — объяснил Дима.
— Так что в случае чего, — предположила тетя Нюра, — на хлеб заработаете?
— Думаю, да! — рассмеялся канадец.
Женя принесла ведерко с шампанским, Ира — фужеры.
Хлопнула первая пробка.
И вторая полетела за ней.
Уже гремела «барыня», и наш мистер Саркайн откалывал с тетей Нюрой по всем правилам — с платочком в руке и выкриками. Они «гуляли», как «гуляют» люди в летах, преуспевшие в жизни и потому не боящиеся казаться смешными. Моя хмельная тетка впрямь чувствовала себя ровней заморскому гостю!
Провожали мы его в машину уже «тепленьким», он поцеловал руку Жене («Я получил большое удовольствие»), мне достал визитную карточку («Будете в Канаде — милости прошу!»), а с тетей Нюрой обнялся прямо-таки по-родственному. Дима уехал с ним.
— Ну, совсем очаровала миллионера, тетя Нюра, — засмеялась подобревшая Женя: кончилось-то все хорошо.
— Неужто — миллионер? А мужик ловкий. Мне не попадет, а?
— Ладно, дети мои, пойду баиньки, скоро метро закроют, — сказала Ирина.
— Виктор проводит тебя. Проводишь ведь? — спросила Женя.
Вот и пришло ко мне то волнующее, кружащее голову, о чем грезил я в мальчишестве! Московский воробыш, легкий и всезнающий, она стала моим проводником и насмешливым наставником. Простота и лукавство, нестесненность вещами земными и умение жить сердцем, безыскусность и чуткость, привычная небрежность, с какой носила она свою красоту, — все это делало ее в моих глазах первой редкостью столицы. Мои дни принадлежали Москве и ей, я постигал неведомый мне мир.
Память сохранила не все, живы немногие сцены, но — живы, ярки, не тускнеют.
…Она ведет меня к себе на работу. Идем Ивановской площадью Кремля, толкует мне про аркатурно-колончатый пояс Успенского собора, читает на память надпись под куполом Ивана Великого. В одном из соборов, кажется Двунадесяти апостолов, реставрируют фрески. Она на пороге снимает с меня шапку. Здоровается с художниками. Подводит к иконе «Воинствующая церковь».
— Понимаешь, это плакат, призыв. Вроде «Родина-мать зовет!». Гидра — татарщина. Ну, чувствуешь что-нибудь?
— Охота в двадцатый век, — признаюсь я.
— Это ж твоя родня, — втолковывает миролюбиво, — Ты ж не синтетический? Вот твой прадед, нет— вот этот… Или с себя начинаешь историю?
— Она сама с меня… там-то. Впрочем, нет — был Шевчук, тетя Нюра.
— Слава богу — все-таки не Адам.
Лицо блондина с кудрявой бородкой.
— Спас Златые Власы. Домонгольский, суздальская школа. Я очень люблю его. Он мой жених. Я ведь Христова невеста!
— Монахиня? Безгрешная, значит?
— Вот здесь ты любознательный.
…Мы на Ленинских горах. Старые липы в инее, мурашами по склону — лыжники. Катается она здорово. «Догоняй» — и полетела с потрясающей горы, что правее большого трамплина. Снег, чистота, внизу подкова реки, за нею — арена Лужников, а там — вся Москва. Решаю — пан или пропал. И следом за мальчишками-ремесленниками лечу вниз в скользских башмаках — еще и прыгаю со снежного бугорка, точно с трамплина. «Силен! Железно!» — ободряет она, и тут я, поскользнувшись, падаю с обрывчика, что повыше лыжной базы.
…Сидим в маленьком зальце «Современника», смотрим «Голого короля». Кваша дает указание министру нежных чувств пойти поглядеть, есть ли что на короле: «Понимаешь — на-до! Для дела надо!»
— Как пропускают? — поражаюсь сквозь смех я.
— Тише, слушай.
— Тут будто другое время.
— Время всюду одно. Это ты где-то плетешься.
…Встречаемся у Пушкина. Замечаю — прихорошилась, сделала что-то, отчего глаза огромные. У пьедестала живые цветы.
— Слушай, кто их приносит?
— Москва, кто же еще!
— Как, сама?
— Нет, по директиве. Я ж говорю: ты мастодонт. — Берет под руку, — Ну, куда пойдем?
— Знаешь, мне обязательно надо в пивной бар. Дружок просил пива за него выпить.