Семен Владимирович подошел к окну и стал смотреть на круглую асфальтированную площадь с фонтаном посередине. Фонтан молчал, зябла в центре его скульптура, изображавшая женщину с лирой.
Алиса позвонила и сказала, что приедет через час. За этот час он чуть не умер. Сначала сдавила обида: он вырвал отпуск, ехал больше суток, а она не могла отложить дела и прибежать в ту же минуту. Потом грудь сдавил вопрос: «Зачем все это?»
Но когда он увидел ее, все сомнения отступили. Она была иная, чем в Болгарии, казалась старше, на лице ее не было праздничности, и он ясно прочитывал на нем беспокойство. Но, странное дело, эта озабоченная Алиса была больше похожа на ту, с которой он не решился связать свою судьбу в молодости.
— Ты приехал… — говорила она, снимая пальто, расчесывая перед зеркалом в маленькой прихожей волосы. — Ты приехал, и это с твоей стороны не просто поступок, этому нет названия, Семен, это просто непохоже на тебя, это просто сон, который снится тебе и мне одновременно.
Она была смущена и не спешила входить в комнату, где он сидел возле письменного стола, на котором стояла тарелка с яблоками и тарелочка с конфетами, а в кувшин для воды он зачем-то перелил четыре бутылки ананасного напитка. Теперь Алиса могла подумать, что в кувшине вино, и он поспешил ей сказать, что вода в гостинице плохая, теплая, жесткая, и поэтому он запасся ананасным напитком, хотя, конечно, какие в нем ананасы, отрава изрядная.
— Когда это ты успел запастись? — спросила Алиса. — Когда ты приехал?
Он сказал, что приехал вчера вечером и через два часа уезжает.
— У тебя уже есть билет? — спросила она.
— Есть, — ответил он, хотя билета не было и поезд в его город отправлялся утром.
Алиса присела на диван, взяла яблоко.
— Я бы к тебе никогда вот так не приехала. Я из тех, что приезжают навсегда. Но ведь это не мы подстроили себе встречу в Москве и поездку в Болгарию. Судьба нам это подарила. Правда?
— Судьба, конечно, постаралась, — сказал он, — но ведь и мы ей не препятствовали. Мы ведь могли встретиться и расстаться, как чужие.
Лицо Алисы дрогнуло, она положила яблоко на тарелку.
— Не надо об этом. Но ты знай, что ты ни в чем не виноват. Все, что случилось с нами, случается со многими людьми. Прозреваем, когда жизнь уже прошла, когда все личное в ней уже кончилось.
— У меня не кончилось. — Он расстроился. Пришла и поучает. Прожила без него целую жизнь, а теперь объясняет. — У меня только началась личная жизнь, я, Алиса, своей личной жизни еще не имел. Работал, мать болела, Ирка росла. И дом у нас, ты знаешь, частный. Там поломалось, там потекло, забот хватало.
Алиса закрыла лицо руками и пригнулась к коленям.
— Ты что? — Семену Владимировичу показалось, что она плачет. Но она распрямилась, в глазах не было слез.
— Говори. Просто мне страшно стало. Действительно, сколько времени ушло: дочка у тебя родилась, выросла, у нас уже внуки не за горами. А мы о себе толкуем.
— Потому что не было счастья. И у тебя, и у меня.
Алиса поежилась, он это заметил.
— Не было, — повторил Семен Владимирович, — чужое счастье тебе досталось, не свое. У тебя семья. Только в нашем случае семья — это одно, а мы — другое.
— Не надо об этом, Семен…
Она взяла его руку, прижалась щекой. Его родная женщина, с которой он мог быть рядом всегда. Кто же их так обидел? Семен Владимирович не чувствовал своей вины. Разве знает молодость, что не бывает второй любви, как не бывает второй жизни?
— Я буду тебя ждать, — сказал он, — твои дети вырастут, и ты приедешь ко мне навсегда. Не вся жизнь прожита, Алиса, что-то нам еще осталось.
Вот теперь она заплакала.
— Перестань меня мучить. Давай радоваться тому, что есть. Мы встретились, это ведь тоже часть жизни, пусть крошечная, но наша.
— Радуйся. Я не могу. Я не за радостью приехал. За ответом. Говори, что ты думаешь насчет нашего будущего?
Она стояла к нему спиной и видела перед собой опустевшую вечернюю площадь. Посвистывал ветер, и редкие прохожие торопливо двигались навстречу друг другу. И не дано было знать, кто из них устремился домой, кто из дома, а кто просто шагал, не думая, куда его несет, к какому прибьет порогу.
— Видишь ли, Семен, если я отвечу тебе «жди», то уже сегодня должна буду сказать дома, что с этой минуты я не с ними. Мы с тобой в неравном положении. Иногда мне кажется, что ты мой сын, которого я маленьким бросила, а потом изредка вспоминала, успокаивая себя, что все у него хорошо: он вырос, женился, не считает себя сиротой и не проклинает свою мать. И вот он встретился со мной и требует, чтобы я вернулась к нему. Но у меня еще есть дети. И я говорю ему: ты сам большой, ты уже почти старенький, ты люби меня, потому что любовь — это радость, даже когда она безысходная.
Она убаюкивала его своими словами, он и в молодости с трудом переносил приподнятость в ее речах, подозревал в них книжность, выдумку.
— Я понял так, что ты никогда ничего не переменишь в своей жизни…
Она молчала.
— Ну что ж, с чем приехал, с тем и уеду. У тебя не только семья, ты директор завода, человек на виду. Я все понимаю.
