Серафим Петрович настороженно поглядывал на обоих. Зойка вела себя безобразно, без всякого почтения к Горюхину. Зачем-то спросила о детях, жуткая бестактность. Но еще больше не понимал он Горюхина: он-то зачем ведет себя так, словно нет рядом с ним тяжело больного накануне операции?
— А вам не приходило в голову, — спросила Зоя Николаевна, — что болезни людей — тоже расплата?
— За что?
— За плохую жизнь: скуку, душевную неудовлетворенность, злобу, зависть.
Горюхин оживился, в тяжелых его глазах опять появилась задиристость.
— Так что же, в этой больнице ни одного хорошего человека, все расплачиваются за свою плохую жизнь?
— Почему же «ни одного хорошего человека»? Я допускаю, что в больнице много хороших людей. Но они тоже расплачиваются за свою плохую жизнь: много ели, не то пили, какие-то слова не произносили, сожгли их в себе, испортили сердце.
Горюхин поднял голову вверх, задумался.
— В чем-то вы правы, но все-таки про болезни так нельзя, тут слишком много факторов, включая наследственность. И есть еще возраст, когда организм устал, изношен.
Серафим Петрович подал голос:
— Я здесь. Не надо про возраст.
Горюхин с удивлением поглядел на него, вроде того: а что ты здесь, с чего вдруг, откуда взялся? Серафим Петрович прочитал этот взгляд и, как ни была велика его зависимость от хирурга, посчитал нужным осадить его.
— Зойка права, — сказал он, — и я прав. А вы, Андрей Андреевич, слишком практик, чтобы доверять бездоказательным теоретическим выкладкам. Человек расплачивается за зло, и, когда приходит расплата, он называет ее неприятностью, болезнью, бедой, но никак не собственным именем — «расплата». Не видит он связи между содеянным и наказанием, потому что этой связи нет. Человек совершает наказание по одной статье, а расплачивается по другой. И мое сердце болит не от старости, не от изношенности. От вины. Только не могу вспомнить — от какой. — После этих слов Серафим Петрович поднялся и вышел из беседки, оставив Зойку и Горюхина вдвоем.
Ушел, словно обиделся, на самом же деле ему вдруг показалось, что мешает он хирургу поговорить с Зойкой по существу, об операции, в которой, возможно, и нужды никакой нет. Побрел по дорожке, как обвиняемый, в ожидании крутого и бесповоротного приговора.
А Горюхин, оставшись вдвоем с Зоей Николаевной, поглядел на часы и глубоко вздохнул:
— Вы верите в любовь с первого взгляда?
У нее даже сердце упало от этой неожиданной выходки Горюхина.
— Зачем вы так? Со мной так не надо.
Горюхин махнул в ее сторону рукой, словно отогнал муху. Не смутился, не обиделся — не поверил.
— «Со мной, со мной»! С другими можно, а с ней, видите ли, не надо.
Зоя Николаевна натыкалась в жизни и на пошлость, и на беспардонные предложения, но в такой переплет попала впервые. Раньше слова Горюхина о любви с первого взгляда не обидели бы ее так, все в жизни случается. Но сейчас, когда ей месяц назад исполнилось тридцать восемь, когда она сказала себе: «Все, Зоечка, женское счастье твое проехало мимо и поставь на всем этом крест, чтобы не быть смешной», вопрос Горюхина прозвучал не искушением, а издевательством.
— Андрей Андреевич, — сказала она ему, — ведите себя прилично.
Он грустно качнул головой, согласился.
— Конечно, надо держать себя в рамках. Но ведь вы уйдете, а я вас забуду. И тогда получится, что вас как и не было.
Такой разговор был ей непонятен. Шутит, развлекается? Глупо. А если всерьез, почему же тогда «забуду»?
— Вот пусть так и получится, словно не было, — сказала она. — А сейчас лучше скажите, что это за операция? Серафим Петрович волнуется, я тоже, а вы будто ни при чем.
Что-то все-таки сдвинулось после его вопроса о любви с первого взгляда, какая-то струна отчуждения лопнула, голоса их зазвучали так, словно они были давно знакомы и даже успели из-за чего-то поссориться и сейчас, недовольные собой, разговаривали.
— Операция будет через неделю. В июле я ухожу в отпуск.
— Он дал согласие?
— Обойдемся без согласия.
— Но так неправильно, больной или его родственники обязательно должны дать согласие.
— Вы весьма относительная родственница.
— Он уже успел доложить вам? Что он еще рассказал?
— Не помню. Вы мне нравитесь… — Горюхин сделал паузу, — Зойка. Я всегда мечтал о серьезной и в то же время без всяких предрассудков женщине.
Зоя Николаевна поднялась.
— Я бы вам ответила, медицинское светило. Вы бы меня долго вспоминали, не будь Симочка в ваших лапах.
Он не двинулся за ней, только крикнул вслед:
— Приходите в субботу вечером. У меня дежурство, я буду ждать.
Зоя Николаевна не заметила, как оказалась на трамвайной остановке. Увидела трамвайные вагоны на запасных путях, толпу людей на конечной остановке и пришла в себя. Сердце колотилось, похоже, бежала она по парку, словно спасаясь от самодура-хирурга. А что, собственно, произошло? С чего это она пришла в такое смятение? В первый раз, что ли, столкнулась с мужской самоуверенностью? «Вы мне нравитесь… Зойка. Я всегда мечтал о серьезной и в то же время без всяких предрассудков женщине».
