Вот какое она производит первое впечатление. Знает, что это такое — без предрассудков. Если бы она ему показалась другой, с предрассудками, так бы не распоясался, разговаривал бы поаккуратней. Господи, когда же это все кончится? Когда она наконец станет по-настоящему старой и мужчины будут в ней видеть человека, а не красивую женщину?
От той Зойки, с которой Серафим Петрович остался один на один после того, как семья брата получила квартиру, ничего к ее тридцати восьми годам не осталось. Та была кругленькая, с ямочками на локтях, розовая, семнадцать лет шумели в ней яблоневым цветом. Та Зойка выскочила замуж накануне выпускных экзаменов легко и бездумно, не понимая, что замужество — это не просто вступление в семейную жизнь, а вообще в иную жизнь. Серафим Петрович сказал ей тогда обидную фразу: «Никогда не думал, что ты такая овца». Зойку обидела «овца», но это было просто словечко, оскорбление, она себя таковой не считала. И Толик, муж, симпатичный, общительный мальчик, не подозревал, что, женившись, положено жить как-то иначе. Они оба после школы без больших трудов поступили в педагогический институт и так же дружно, легко покинули его после первой сессии. Обоих вдруг озарило, что учительство — не их стезя. Таким незаурядным, талантливым, выдающимся людям вообще не место в их городе. В Москву, в театральный институт!!! Зойка будет режиссером, а Толик артистом. Эту высокую мечту сразу чуть не срубила под корень житейская проза — деньги. На поездку в столицу, на жизнь там требовалась на двоих немалая сумма. Родители Толика, еще молодые рабочие люди, жили от зарплаты до зарплаты, растили еще двоих сыновей, и старший, женившийся по особому решению загса, за два месяца до своего восемнадцатилетия, был отрезанным ломтем. Субсидировать поездку должен был Серафим Петрович. Он уже к тому времени защитил докторскую, выпустил несколько книг о мукомольном производстве, читал лекции, консультировал, денег, по общему мнению, у него было много, но их не было. Молодая семейка поглощала все заработки, не замечая этого, а стало быть, без благодарности. И когда возник вопрос о поездке в Москву, Серафим Петрович сказал:
— Институт вы свой бросили в феврале. Сейчас апрель. В Москву поедете в июле. Есть еще время заработать себе на дорогу.
Зойка и Толик переглянулись: Симочка шутит, жестоко и бездарно.
— Мы вам вернем ваши деньги, — сказал Толик, — закончим институт, начнем работать и все вернем.
На это Серафим Петрович заявил, что так долго ждать не хочет. Ему бы самое правильное было объяснить им, что денег таких у него нет и вообще надо с молодости приобретать привычку рассчитывать на себя, не иждивенничать, не побираться, но что-то не давало ему это заявить, какая-то дурацкая гордость: я доктор наук, обеспеченный по высшему разряду человек, пусть уж в ваших глазах лучше буду черствым, жадным, чем бедным.
Деньги он им, конечно, на дорогу дал, и переводы посылал, пока они были в Москве, и вообще нес этот крест Зойкиной семейной жизни мужественно и безропотно. Когда они осенью, потерпев неудачу в Москве, вернулись, похудевшие, с каким-то новым выражением на лицах, он не укорял их за то, что театральная затея провалилась, не призывал впредь по рогожке протягивать ножки, а тут же вручил Зойке деньги на хозяйство, а Толику — на оплату коммунальных услуг. Опять взвалил их на свои плечи.
Зойка не была овцой, она была слишком молода и многого в жизни просто не знала. Не знала и того, что если молодой мужчина, каковым был ее муж Толик, живет без обязанностей, трудов, а также ответственности за свою семью, то рано или поздно у него непременно появится еще одна жизнь на стороне. Они по-прежнему толковали о театральном институте, теперь уже точно зная, что им помешало пройти конкурс, оба на каких-то нештатных началах сотрудничали на телевидении, вечерами пропадали в театре. Серафим Петрович приуныл. Вся эта светская, скользящая по поверхности деятельность не нравилась ему. Будь Зойка одна, он бы не пощадил ее, нашел бы слова встряхнуть, пронять. Но их было не просто двое, это был коллектив, именуемый семьей, который, как принято считать, не терпит вмешательства.
Беда пришла в образе хрупкой златокудрой девушки, работающей в театре кассиром. Толик влюбился в нее, как может влюбиться не занятое делом, беззаботное, сытое существо. Он по-прежнему был еще очень молод. Плакал, бил себя кулаком по голове, обнимал Зойкины ноги, прижимаясь щекой к ее коленям. Ему очень хотелось, чтобы она его поняла. Любовь — это наводнение и пожар одновременно, разве он виноват, что обрушились на него эти стихийные силы? Похоже, ему хотелось жить так, как он жил, в той же квартире, на иждивении Серафима Петровича, рядом с Зойкой, но любить, не прячась, без тяжести вранья, свою кассиршу.
Слава богу, что хоть это Зойка знала: измена, каким бы стихийным бедствием она ни вызывалась, все та же измена.
— Уходи, — сказала Зойка, — и ничего не надо объяснять. Зачем ты мне все это рассказываешь, зачем тебе нужно оправдание?
