Она ушла на кухню, а он отодвинул бутылку с цветами и открыл окно. В темном небе далеко, далеко золотыми гвоздиками рассыпались звезды.
Анечка положила на стол салфетки из индийского тростника. Они пили чай с клубничным вареньем, потом пили молдавское сладкое вино из зеленой бутылки. Он глядел на нее, слушал ее и чувствовал, как она его любит. Они просидели до рассвета за столом, потом вышли на улицу, поехали первым трамваем в парк. Только прощаясь с ней в то утро, он взял ее руку в свои ладони:
— Спасибо, что вы такая, Анечка.
Вот таким подлецом был он в их первую встречу. И не было бы никакой второй встречи, если бы ему дома действительно не сложили чемоданы. Он не сказал Анечке всю правду.
— Я не могу больше туда возвращаться. После того, что между нами произошло, я там больше жить не смогу.
Анечка вспыхнула: она понимала, что произошло нечто высшее. Никто не поверит, что они просто сидели, пили чай с вареньем, говорили, и не заметили, как наступило утро.
— К вам я не могу прийти навсегда так быстро, — сказал он, — но мы будем видеться, Анечка. Я уже без вас не смогу.
Он не только хотел верить своим словам, он им верил.
Федор Прокопьевич не успел отправить письма родителям Анечки. Со дня на день откладывал разговор с ней. Когда же решился: сегодня поговорю и вечером напишу письмо, писать уже было некому. Анечка вошла к нему в кабинет заплаканная, ссутулившаяся и положила на стол заявление:
«В связи со смертью отца и матери прошу дать внеочередной отпуск на десять дней за свой счет».
— Как же это? — ужаснулся Федор Прокопьевич. — Несчастный случай?
Анечка покачала головой: нет.
— Маму днем увезли в больницу. Она умерла там через два часа. А папа ночью, дома…
Ничего прекраснее она и вообразить себе не могла: чистые мощеные улицы струились утренней прохладой, небо над головой было ясное, в рассеянных лучах солнца старинные дома, казалось, не принадлежали ни вчерашнему, ни сегодняшнему дню — они как бы сами собой возникли и образовали город.
— Я не представляю Софию зимой, — говорила Алиса, — она создана для лета. Здесь деревья как картины, каждое можно заключить в раму и стоять перед ним часами.
Легкие ноги несли ее без устали по улицам и переулкам. Семен Владимирович Доля рядом с ней казался себе мальчиком, который ничего не знает и не умеет. Не умеет даже быстро ходить.
Это был их последний день в Болгарии — свободный, как назывался он в программе, прощальный, как сказала Алиса. Они вышли из гостиницы в половине шестого утра в тишину улиц — магазины не работали — и направились по узкой дороге вдоль трамвайных рельсов.
— Мы пойдем на окраину, далеко-далеко, — говорила Алиса, — и если ничего не изменилось за последние десять лет, мы увидим с тобой чудо.
— Пойдем, — согласился он. Он во всем с ней соглашался.
Алиса была в этой стране впервые, как и он, но, не в пример ему, знала о ней многое. И сейчас вела его на окраину, обещая, как хозяйка гостю, известное ей чудо. Немудрено, что дважды за время пути ее останавливали, обращаясь по-болгарски, спрашивали о чем-то, хотя она мало была похожа на местную жительницу — белокурая, высокая, с портфелем в руках.
Накануне они поссорились, и сегодня тень этой ссоры еще волочилась за ними: Семен Владимирович слушал Алису как бы через вчерашнюю, не ушедшую еще обиду. Конечно, хорошо и красиво, но и у нас немало красивых городов, чего уж так захлебываться?
Вчера после обеда, когда руководитель группы разрешил им перед очередной экскурсией отдохнуть два часа, они с Алисой, не заходя в гостиницу, отправились в центр Софии. Зашли в национальную художественную галерею. Алиса заметалась от картины к картине, а он как прилип к одной, так и не отошел. Женщина лет пятидесяти, усталая, сидела посреди поля и держала на правом колене хлебный каравай. Руки поддерживали хлеб, а глаза что-то вспоминали. Вдали, на заднем плане картины, пахал сохой мужик. Быки не спеша тащили эту соху, а женщина вспоминала… «Бочо Донев. 1904—1969. Хлеб. 1930», — прочитал Семен Владимирович.
— Хлеб, — сказал он Алисе, и она тоже постояла с ним возле этой картины.
Потом они зашли в магазин. Алиса увидела зимний плащ на подкладке из искусственной цигейки, надела очки и склонилась над биркой с ценой. Плащ был из дорогих, а они уже успели потратить часть своих левов.
— Этот плащ рожден для тебя. Мы покупаем его на паях, — заявила Алиса.
— Не выдумывай, — ответил он, — это еще зачем?
— По дороге домой остановлюсь на денек в Москве, — стала объяснять Алиса. — Там в магазине «Варна» куплю на наши деньги сувениры. А здесь мы покупаем этот плащ, а то ходишь неизвестно в чем.
