Он очень похудел и выглядел измученным. Майра забеспокоилась, стала
настойчиво предлагать патентованные средства для укрепления сил, но он холодно
заверил ее, что с ним все в порядке. Он не говорил ей о том, чем занимается. Временами
работа приводила его в отчаяние, а иногда его охватывало чувство своей силы, когда он
видел, что какой-то малюсенький фрагмент у него получился.
Как-то он съездил в город и провел выходные с Себастьяном; дважды Себастьян
приезжал в Бирмингем. Сейчас для Вернона Себастьян был наивысшим авторитетом. Его
привязанность была искренней, не напускной, и питали ее два корня: Левин был дорог ему
как друг и интересен с профессиональной точки зрения. Вернон высоко ценил суждения
Себастьяна по всем вопросам искусства. Он играл ему отрывки своих сочинений на
взятом напрокат пианино и попутно разъяснял оркестровку. Себастьян слушал, спокойно
кивал, больше молчал. Под конец он обычно говорил:
— У тебя неплохо получается, Вернон. Продолжай.
Он не произносил ни единого слова критики — по его мнению, это могло быть
губительно. Вернону требовалось одобрение и только одобрение.
Однажды он спросил:
— Этим ты и собирался заниматься в Кембридже?
— Нет, — сказал Вернон. — Это не то, что я задумал первоначально. Ну, после того
концерта — ты знаешь. Оно потом ушло, возможно, еще когда-нибудь вернется. Я думаю, тут у меня получится обычная вещь — каноническая, что ли. Но я то и дело нахожу то, что
хотел в нее вложить.
— Понимаю.
Все свои соображения Себастьян выложил Джо.
— Вернон называет ее «обычной вещью», но она совершенно необычна.
Оркестровка решена своеобразно; довольно незрелая. Блестящая, но незрелая.
— Ты ему это сказал?
— Боже упаси! Одно пренебрежительное слово — и он съежится и все выбросит в
корзину. Я знаю таких, как он. Сейчас я кормлю его с ложечки, хвалю; окулировочный нож
и шланг для полива будут позднее. Метафора непоследовательная, но, думаю, ты поняла.
В начале сентября Себастьян устраивал прием в честь господина Радмогера,
знаменитого композитора. Он пригласил Вернона и Джо.
— Нас будет всего человек десять-двенадцать, — сказал Себастьян. — Анита
Кворл, меня очень интересуют ее танцы, хотя она негодный чертенок; Джейн Хардинг —
вам она понравится. Она поет в опере. Это не ее призвание, она актриса, а не певица.
Потом вы с Верноном, Радмогер и еще двое-трое. Вернон непременно заинтересует
Радмогера — он очень расположен к молодому поколению.
Джо и Вернон пришли в восторг.
— Джо, как ты думаешь, я сделаю когда-нибудь что-то стоящее? Я имею в виду
действительно стоящее, — робко спросил Вернон.
— Почему бы и нет! — храбро заверила его Джо.
— Не знаю. Все, что я сделал за последнее время, — такая дрянь. Начал я неплохо.
Но сейчас засох, как сухарь. Устал, не начавши.
— Наверное, это потому, что ты целый день на работе.
— Наверное. — Минуту-другую он молчал, потом снова заговорил: — Как
замечательно будет познакомиться с Радмогером. Он один из немногих, кто пишет то, что
я называю музыкой. Хотелось бы высказать ему все, что я думаю, но это было бы ужасно
нахально.
Вечер проходил в неформальной обстановке. У Себастьяна была просторная
студия, где размещались возвышение наподобие сцены, рояль и множество подушек, разбросанных по полу. В углу был наскоро установлен на козлах стол, а на нем —
неописуемые яства.
Набираешь на тарелку все, что хочешь, а потом усаживаешься на подушку. Когда
Джо с Верноном пришли, танцевала девушка — рыжая, с гибким мускулистым телом.
Ганец ее был безобразный, но соблазнительный. Она закончила под громкие
аплодисменты и спустилась с возвышения.
— Браво, Анита, — сказал Себастьян. — Вернон, Джо, вы набрали, что хотели?
Тогда усаживайтесь рядом с Джейн. Это Джейн.
Они сели, как им было предложено. Джейн была высокая, с прекрасным телом и
копной темных кудрей, закрывающих шею; лицо слишком широкое, чтобы считаться
красивым, подбородок слишком острый; глубоко посаженные глаза — зеленого цвета. Ей
лет тридцать, подумал Вернон. Она смущает, но и привлекает.
Джо накинулась на нее. Ее энтузиазм по поводу занятий скульптурой отошел в
прошлое. Теперь она носилась с идеей стать оперной певицей — у нее было высокое
сопрано.
Джейн Хардинг слушала сочувственно, время от времени вставляя чуть
насмешливые реплики. Под конец она сказала:
— Если вы заскочите ко мне домой, я могу вас послушать и через две минуты
скажу, на что годится ваш голос.
— В самом деле? Вы ужасно любезны.
— О, ничуть! Можете мне доверять.
Подошел Себастьян:
— Ну как, Джейн?
Она гибким движением поднялась с пола, оглянулась и тоном, каким подзывают
собаку, окликнула:
— Мистер Хилл!
Маленький человечек, похожий на белого червяка, неуклюже рванулся за ней к
возвышению.
Она спела французскую песню, Вернон никогда ее раньше не слышал.
J’ai perdu mon amie — elle est morte,
Tout s’en va cette fois à jamais,
A jamais, pour toujours elle emporte
Le dernier des amours que j’aimais.
Pauvres nous! Rien ne m’a crié l’heure
Où là-bas se nouait son linceul
On m’a dit, «Elle est morte!» Et tout seul
Je répète, «Elle est morte!» Et je pleure...18
