— Перестань, — медленно проронил Степан Петрович. — Не плачь, повестка пришла, не похоронка. Ступай домой.
— Везет же Мишке! — все еще радовался и досадовал Колька Туров. — Мы с одного года, а ему уже повестка! А мне нету! Наверно, сам пойду и спрошу…
— Сиди! — отрезал Христолюбов. — Вояка…
— Беги, Степан Петрович, — вдруг тихо взмолилась Дарьюшка. — Скажем, в лесу где-то… Ведь за тобой приехали.
Христолюбов взглянул на нее и молча сел на кряж. Валентина Глушакова торопливо уходила по ледянке к Великанам; с неба, посверкивая на солнце, нескончаемо падала колкая, морозная игла.
— Может, и правда, пересидишь где, — робко поддержала эвакуированная хохлушка Олеся. — Не век же начальству ждать, уедет.
Степан Петрович усадил Кольку Турова рядом, дал кисет.
— Кури… — оглядел нескладную фигуру парнишки в телогрейке, подпоясанной веревкой. — Сам-то не ходи за повесткой. Там не забудут, нынче каждый мужик на счету… Ты вот что, Николай Васильевич: если придется — бригадиром тут останешься. Ты у меня стахановец… Бабам в лесу обязательно бригадир нужен, мужик, понял?
Колькины быки наконец притащились к пряжовке, развернулись и встали у кучи бревен. Колька скосил глаза на их худые бока, плюнул в снег, сворачивая самокрутку.
— Если придется — куда денешься…
— Да смотри, не обижай, — проронил Степан Петрович и встал. — Давайте, бабоньки, погрузим, и поеду я. Давайте, родимые…
Женщины взялись за слеги, встали шеренгой вдоль мерзлой лесины, навалились, но без прежней удали; что-то сковывало движения и пар изо ртов рвался вразнобой, сливаясь над головами в одно густое облако. Бревно закатилось на слеги, пошло легче, быстрее.
— Шевелись, бабоньки! — прикрикнул Христолюбов, упираясь в комель. — Да стяжки-то бросайте — руками, руками-и!
Кряж пошел в гору, со скрипом лег на самый верх воза. Вздрогнул и шатнулся мерин, припадая на задние ноги. Следующая лесина оказалась еще толще, а воз — выше, так что почти на руках поднимали. Наконец закатили последний кряж, и женщины попадали на снег, переводя дух. Зыбкая морозная игла сыпалась на их лица и таяла, еще не коснувшись кожи.
Степан Петрович отдышался, утер шапкой лицо и подозвал Кольку.
— Ты, стахановец, быков своих не грузи, — сказал свистящим шепотом. — Две нормы сделал, хватит. Лучше подволакивай сюда хлысты и начинай строить эстакаду.
— Так запретил же тот… который в прошлый раз… — замялся Колька. — Весь лес на плотбище. А то план…
— Планов еще много будет, Никола, — пробурчал Христолюбов. — А бабам хватит пупы рвать. Пожалеть надо… Кому жалеть-то их?
— Это так, — подтвердил Колька и закричал на мерина, пытающегося расшевелить подсанки с грузом. Мерин был старый, опытный, знал — постой еще немного и примерзнут полозья так, что не оторвать. А потом либо бич вдоль хребта, либо женщинам упираться.
— Завозни с обеих сторон сделаешь, — наставлял Христолюбов. — В настил вершинки пускай, они легче. Да гляди, чтоб дыр не было, а то быки ноги переломают. И за ледянкой смотри. После каждого снега посылай деда Овчинникова, пускай поливает. Задует ледянку — пропадете.
— Да что я, Петрович? — нахмурился Колька и с опаской спросил: — Думаешь, заберут? Так отстоим, если что…
— Ладно, сынок, — Христолюбов взял вожжи. — Оставайтесь, бабоньки, поехал я…
Конь не взял сразу. Ломанулся в оглоблях, всхрапнул, налег, приседая, заскрипела сыромятина гужей, перекосило дугу — сани все-таки примерзли.
— Ну, ну! — бодрил Степан, упираясь плечом в бревно. — Взяли, ну!
Женщины спохватились, бросились помогать. Толкали воз сзади, тянули за передок, стучали слегами по полозьям, чтоб отбить их от земли и тронуть с места подсанки.
— Ты же конь, ну! — уже орал Христолюбов, дергая вожжи. — Конь же ты, мерин!
Мерин упал на колени, и в то же мгновение со скрипом оторвались полозья. Воз покатился, набирая разгон. Степан Петрович перехватил вожжи в одну руку, а другой стирал выступавшую капельками кровь с побитой о щепастый комель небритой щеки.
Женщины в кургузых одежинах стояли со стяжками в руках и смотрели в его широкую спину.
