Ледянка кончалась, и в просвете визиры уже виднелось плотбище. Горы сосновых кряжей ярко желтели на заснеженной Рожохе, угловато торчали пятитысячные маты на речном, затопляемом откосе, а рядом суетились женщины с крючьями в руках, катали гулко звенящие бревна, перекликались — бойся! Раз-два-взяли!.. Горели костры, возле которых грелись и махали головешками маленькие ребятишки. Христолюбов остановил мерина на склоне берега, чтобы легче сгружать лес, развязал веревку. От штабеля, заметив Степана Петровича, побежала Катерина, замахала рукой.
Степан подобрал стяжок и начал сваливать бревна. Женщины стояли поодаль, уперевшись крючьями в землю, тихо переговаривались и смотрели в его сторону.
— Степан, Степан! Уполномоченный приехал, — торопливо заговорила Катерина. — Нас вызывал…
— Знаю, Катя, — перебил Христолюбов. — Ты вот что, ты с завтрашнего дня ступай-ка черемушник рубить. Все к дому поближе…
Катерина прижала к груди киянку и узкую стамеску — инструменты маркировщика, в растерянных глазах копилась надежда.
— Не обижайся, Катя, — вздохнул Степан. — Я ж тебя временно ставил…
— На черемухе пайка маленькая, — пожаловалась Катерина. — А нас, едоков-то… Не протянем…
— Пайка лесорубная останется, — заверил Христолюбов. — Как-нибудь, Катерина. Как-нибудь…
И пошел с плотбища в гору, к засыпанным под окна великановским избам. Контора была недалеко, но Степан Петрович свернул на другую улицу и направился к избе Валентины Глушаковой. Призывник Михаил, несмотря на мороз, в одной рубахе метал сено под крышу стайка.
— Ухожу я! — похвастался он, работая вилами. — Весной мамке некогда будет сметать, останется под дождь, погниет…
Сама Валентина стояла у плиты, жарила картофельные напополам с тертым орехом-рогульником драники и беззвучно плакала. Слезы падали с ее красною лица и шипели на раскаленной чугунине. Степан молча достал бумагу, карандаш, пристроившись у печки, написал записку.
— Пошли парня на Божье, — сказал он тихо и виновато. — Пускай дадут пять фунтов муки и оковалок мяса. Сахару нету, так полфунта конфет дадут. Постряпай там что… Проводи, как полагается.
— Ой, спасибо тебе, Петрович! — оживилась, заплакала в голос Валентина. — Горюю, проводить-то по-людски нечем…
— Не мне спасибо, — проронил Степан. — Парнишкам с военобуча. Харчи-то ихние… Вот как живем мы, Валентина в одном месте отрываем, к другому пришиваeм… Да ничего, не век же этой войне…
Валентина спрятала записку, схватила телогрейку. В избу зашел раскрасневшийся, сияющий Михаил.
— Ты, мамка, не забудь: корова у нас сразу после рождества отелится. Смотри, не прокарауль, сарай-то холодный, не успел перебрать…
— Не забуду, сынок, не забуду!
— Потом напишешь мне на фронт.
— Напишу. — Она спохватилась: — Петрович, ты на проводины-то приходи! Нынче вечером, как бабы с работы вернутся.
— Ладно, — пообещал Степан, держась за дверную скобу. — Если не заберут — приду…
Христолюбов зашел в контору, где было натоплено, душно и сине от махорочного дыма. «Фронтовика прислали, — в последний раз подумал он, открывая двери. — Чтоб устыдить покрепче…»
В комнате, где была бухгалтерия, нарядная и одновременно «кабинет» Степана Петровича, за длинным непокрытым столом с лавками сидел Андрей Катков, парень лет тридцати, родом из соседней Полонянки. Был он в гимнастерке, без ремня и погон, на груди — пригоршня медалей, в углу — черные, облупленные костыли.
— Андрюха?! — Степан сорвал шапку и хлопнул ею по столу. — А где уполномоченный-то?
Катков, держась за стенку, выбрался из-за стола, пожал Степану руку и сел на скамейку, под окно. Не улыбнулся, не обрадовался — виделись еще до войны! — боднул головой воздух и насупился.
— Мне передали, аж из области приехал, — продолжал Христолюбов. — Думаю, Петровский не одолел меня, так в область нажаловался…
— Я уполномоченный, — хмуро проронил Андрей. — Петровский на фронте…
Степан сел верхом на лавку, присвистнул, разглядывая Каткова.
— Значит, ты… Один приехал или с милиционером? Петровский грозился и милицию привезти.
— Один…
— Та-ак, — протянул Христолюбив. — Ну, а линию какую поведешь? Эстакады разрешишь строить? Или опять запрет? Опять бабам пупы рвать?
— Линия у нас одна: стране нужен лес, — Катков тряхнул головой, будто забрасывая свисающие волосы. Но забрасывать было нечего. На стриженной под машинку голове Андрея виднелось несколько проплешин от недавно заживших ран. Катков исподлобья глянул на Степана, отвернулся.
— Ты когда стареть будешь? Сколь помню — все такой же…
— А белой масти люди не седеют, — улыбнулся Христолюбов. — Поседеют, так не видать все равно… Петровский тебе про меня все доложил?
— Доложил, — бросил Андрей. — Да и без доклада все ясно. На всю округу гремишь, Степан Петрович. Думал, в верхах только про тебя говорят, а сюда приехал — твое имя с уст не сходит.
— А как же, один ведь остался, да и ростом я высокий, не спрячешься, издалека видать… Линия, говоришь, одна? Значит, приехал из партии исключать? С работы снимать? Ну, давай, действуй по закону. Я ничего не скрываю. За быка пытать будешь?
