— За быка и жеребенка, — поправил Катков. — И еще кой за что…
— Ну-ну, давай, — усмехнулся Степан. — Петровский тот сразу кулаком по столу начинал стучать. В это вот место, — показал на столе. — Глянь, там не треснуло? А то как даст — лампа тухнет. Здоровый мужик…
— Хватит, Степан Петрович! — не поднимая головы, оборвал Андрей. — Больно говорливый стал…
— Это я от радости, товарищ уполномоченный, — засмеялся Степан. — Шел сюда — думал, все, с ребятишками попрощаться не успею. А тут вон какая неожиданность — земляк! От души отлегло…
— Ничего, я сейчас положу на твою душу, — сурово проговорил Андрей и дернул головой, хватаясь за затылок. — Согласно акту в прошлом году у тебя бык хребет сломал?
— Было дело, — согласился Степан Петрович. — Прирезали.
— А нынче что? Опять хребет сломался?
— Нет, нынче ногу сломал. Бык-то квелый был, доходной, кости ослабли…
— И у жеребенка ослабли? — Катков глянул в упор.
— У какого жеребенка? — приподнялся Степан. — Среди коней падежа не было. Пойди пересчитай: все по книге.
— Ты его в книгу и не вносил! Целый год в лесу прятал!
Христолюбов пересел на угол и отвернулся к окну.
— Овчинников на меня доказал? Ну и нашел кого слушать…
— Ты что, Степан Петрович, дурака-то валяешь? — чуть сбавив тон, сказал Катков. — Привык Петровскому хитрить, но мне-то не надо. Я тебя знаю… Ну давай всю тягловую силу под нож пустим, поедим к чертовой матери, а потом? Видали руководителя такого! А на чем лес вывозить, пахать на чем?
— Великаны два плана дают каждый год! — отрезал Христолюбов — А как — не твое дело. Вон лес на Рожохе, вон акт сдачи хлеба. И ты, Андрюха, на меня не ори, молодой еще, хоть и на фронте был. Виноват по закону — арестуй, только не ори. Иначе я с тобой разговаривать не буду.
У Каткова нервно блеснули глаза, раздулись крылья носа, однако он стерпел, резким движением взял костыли и встал, обвиснув на них так, что плечи выперли на одном уровне с головой. Левая нога его была согнута в колене, подтянута ремешком и обмотана старой клетчатой шалью.
— Нич-чего, будешь говорить, — сдерживаясь, проговорил Катков. — И за все ответишь. За быков, за жеребенка, и за…
— Послушай, Андрей, — перебил Христолюбов. — Ведь война же, война. Людей вон как калечит, а что уж там скотина… Ничего, выдюжим, если все как одна семья. Быки — дело наживное. Лучше уж их, одного-другого, под нож, чем парнишек. Ты на передовой бывал, видел, какое нынче пополнение идет. А теперь на Божье сходи, глянь, откуда оно берется… Парнишкам по семнадцать, на фронт собираются, а любого соплей перешибешь. Какие из них бойцы? Постреляют, как рябков… Вот оно где вредительство, Андрей. А ты вцепился — я быка зарезал… Комиссия парнишкам была, взвешивать стали — больше сорока редко кто тянет… Это ты хоть понимаешь?
Катков медленно распрямился, отставил костыли и сел за стол. Тихо зазвенели медали на широковатой гимнастерке. «Проняло, — решил про себя Степан. — Еще бы сам глянул, так до пяток достало».
— Военобучу норму бы убавить, — попросил он. — Похлопотал бы… Парнишки едва справляются, а им силу надо копить, на фронт. И кормежку бы добавить. Остальным — ладно, перетерпят, все-таки дома остаются. Ребятишкам — воевать.
Андрей замолчал надолго, лишь изредка поднимал глаза, шарил ими по пустому столу, вскользь пробегая по лицу Степана, и снова упирался в свои руки. Христолюбов тоже умолк, вспомнив военобуч на Божьем озере. Как ни говори, парнишки растут, им питание крепкое нужно, да где его взять? Военобуч стоял на довольствии у лесопункта, допризывники питались в столовой, и Степан Петрович старался отдать туда лишний кусок сала, пуд картошки: все-таки ребятишки не дома живут, в казарме. Дома-то, глядишь, что от коровенки перепадет, от огорода, а здесь неоткуда ждать. Разве что орех в озере добывать, да после работы и полевых занятий они с ног валятся; лед же толщиной около метра… Однако сколько не подбрасывал лишних продуктов на Божье, все жалобы были — в плошках хоть бы жиринка плавала. Капуста как попало сваренная, хорошо еще картоха попадается. Как-то раз допризывники вернулись с работы, сели ужинать и кто-то не выдержал, спросил у поварихи про сало. Та возмутилась, дескать, где сало-то взять? Не видите, война кругом, голод. Этому бы радовались. И только она выглянула в раздаточное окошко, как кто-то (попробуй разберись кто, когда в столовой темень) влепил ей в физиономию разваренным капустным кочаном. Хорошо влепил, метко, словно гранату в амбразуру бросил — только брызги полетели. Да и промазать было мудрено: поварихино лицо едва в окошко умещалось…
