— Пришла бумага из института сельхозакадемии. Просят откомандировать в их распоряжение Важенкова. И он тоже — хорош гусь! Столько у них вложено с Павлом Лукичом в пшеницу трудов, столько вместе хожено-перехожено, столько пережито и плохого и хорошего, и в тот момент, когда подступает главное — либо бабки подбивать, либо сызнова начинать, — в такой вот момент оставить Павла Лукича одного… Не понимаю. Хоть убейте, ничего не понимаю. Курите, — обратился он к Лубенцову, кивнув на раскрытую пачку «Казбека» на столе.
— Спасибо, я только что покурил.
Сотрудники знали привычку Михаила Ионовича предлагать посетителям папиросы. Сам он не курил, но пачка «Казбека» всегда лежала у него на столе.
— Может, вы скажете, в чем тут дело?
Лубенцов со скрытым волнением взглянул на директора: уж не подозревает ли он в этом чьего-нибудь умысла?
Предметом волнений и забот Николая Ивановича были травы. Он видел их, только их, на них сосредоточил свое внимание. Мысли его шли еще дальше — специализировать станцию на травосеянии. Пшеница Аверьянова мало занимала его, он не видел ее в натуре на поле, а сам Павел Лукич высказывался о новом сорте с осторожностью — то ли будет он, то ли нет. Поэтому известие о переходе Важенкова в академию Николай Иванович принял спокойно: захотел уйти — пускай уходит. А взволновался он сейчас потому, что подумал: кое в чем и он виноват. Как просил его Аверьянов весной оставить лаборантку Надежду Соломину на окладе агронома. Николай Иванович был непреклонен: «Уйдет? Ну что ж. Возьмем на ее место агронома с дипломом. По крайней мере, будем спокойны, никакая ревизия к нам не придерется». Теперь он вспомнил эту непреклонность и почувствовал, как краска начинает заливать шею и щеки.
— Человека, что бы мы ни говорили, тянет куда повыше. Ведь громадная разница: академия или рядовая сельхозстанция. Там и замах шире, и возможностей больше. И оклад…
Николай Иванович хотел осторожно намекнуть еще о тяжелом характере Аверьянова, но после короткого колебания промолчал: ни к чему вот так заглазно и мелочно отзываться о неуживчивом старике, который, он это чувствовал, неодобрительно следил за переменами на станции.
— Что вы думаете предпринять?
— В смысле?
— Кого назначите вместо Важенкова?
Николай Иванович не знал, что и ответить: об этом он еще не думал. У него были планы — передать все, кроме трав, институту или другим опытным станциям. Естественно, и пшеницу Аверьянова…
— Как вы находите Веру Александровну?
— Как к работнику у меня к ней нет претензий. Дело свое знает.
— Вот-вот. Агроном она отменный. К несчастью, как женщина — непозволительно красива.
Михаил Ионович с улыбкой грузно повернулся к сидевшему в кабинете человеку, молча слушавшему их и не принимавшему участия в разговоре. Николай Иванович тоже посмотрел в ту сторону. Рассеянный взгляд скользнул по человеку. В нем почудилось что-то знакомое, но Михаил Ионович, очевидно, не хотел знакомить их, и Лубенцов отвел глаза.
— Когда она работала у нас в институте, мужчины так и табунились за ней. Со стороны их жен ежедневные сцены ревности. На этой почве и случилась неприятная история. Жена одного специалиста открыто обвинила Веру Александровну в разрушении семьи. Пришлось развести их в разные стороны. Вера Александровна попросилась на станцию. В сущности она — несчастный человек. В молодости обманул ее мерзавец. У нее осталась от него девочка… Чем сейчас занимается Вера Александровна? Анализами в лаборатории? — Это относилось уже к Лубенцову. — Такая сидячая работа не по ней. Переведите-ка Верочку к Аверьянову.
То, как он произнес это имя «Верочка», будто называл родную дочь, и то, как при этом потеплел, стал совсем домашним его голос, говорило о том, что он относился к ней, словно к своей дочери, которую баловал и любил, а в несчастье еще и жалел, заботился о ней.
— Ну что ж, — Лубенцов без торопливости согласился с его предложением. — За Павлом Лукичом она будет как за каменной стеной, — пошутил он, и его круглые глаза лукаво и весело взблеснули.
— Да вот еще, я слышал, что у вас с нею…
— Бабьи наговоры, — покраснел Николай Иванович. — Ничего между нами не было и нет.
— Смотрите, — Михаил Ионович погрозил ему пальцем.
«Только-то и всего? Куда как страшно», — подумал Николай Иванович. Напряжение спало. Он удобно устроился и сидел теперь в кресле вольно. В отутюженной серой паре и сиреневой, расстегнутой на шее рубашке он выглядел моложавее своих тридцати шести лет. Положив на подлокотник руку и чуть откинув голову с зачесанными назад, волнисто лежавшими волосами, он улыбался дружески Михаилу Ионовичу. Но тотчас же что-то, точно электрическая искра, проскочило между ними. Квадратное, с желтыми пигментными пятнами лицо Михаила Ионовича неуловимо изменилось.
— А теперь о вас.
— Слушаю. — Лубенцов привстал.
— Что это вы, батенька, ни с кем не поговорив, не посоветовавшись, не обсудив такого важного дела, как будущее Вязниковской станции, решили бить во все колокола? Мы вас поддержали, когда вы поставили вопрос о травах, но о специализации станции уговора у нас с вами не было.
