Туп, туп, туп… Приглушенные влажным воздухом шаги раздались впереди. Кто-то невидимый шел по станции и не показывался так долго, что у Виктора засаднило внутри. Наконец из-за дома появился человек и сторожким звериным шагом направился к нему. Виктор смотрел на него широко открытыми глазами. Чухонцев.
— Я только что с участка, — сообщил он.
— Что ты там делал? — удивился Виктор.
— Смотрел. Мало ли что… Возле пшеницы Павла Лукича вечером останавливалась «Волга». Видел я ее и позавчера. Никто из машины не выходил. Что за человек приезжал? Не знаю. Что ему тут надо? Неведомо. Как только я стал подходить, он дал газу и уехал.
Павел Лукич не спал. Свет забыл выключить, и он лился из окна не жиденький, ночниковый, как обрат, а сильный и ровный, молочного налива, многосвечовый свет.
Не спала и мать. Окно в кухне раскрыто. Дрема ее долила, усталость валила с ног, а она сидела и ждала его. И ужин, ею подогретый, стоял в кастрюлях на плите.
И пока взбегал Виктор на крыльцо, пока шел за ней по коридору, думал, что вот он и дома, мать покормит его и спать положит, и уснет он сладко и крепко. Но едва переступил порог, едва увидел дверь в кабинет Павла Лукича, плотно прикрытую и, видать, запертую изнутри, как вспомнил, почему с вечера, после того как проводил Тальку, ему не хотелось домой. У порога долго, как в чужом доме, вытирал ноги о половичок.
Шоркал, тер и что-то задел ногой, банку какую-то, она покатилась и загремела. За дверью в кабинете заходил Павел Лукич.
Он вышел в кухню. Долго прилаживался на стуле. Спросил у Лукерьи чаю. Пил он, как всегда, со смаком, шумно тянул из блюдца.
— Ну и куда тебя определили?
— На клевер к Чухонцеву.
Павел Лукич подал Лукерье пустой стакан.
— Так, — словно подытожил какие-то свои мысли и повторил врастяжку, со скрытой угрозой: — Та-ак!
Тихо стало в кухне после этого, до ломоты в ушах, и жутко, будто в поле перед взрывом. Павел Лукич сверкнул белками глаз. Больше не сказал ни слова. Ушел. Дверь громко тарабахнула. Лукерья глаза с силой защурила, ожидая повторения. Но ничего больше не было.
— Сердится. Что делать-то, сынок, будем?
— А ничего. Я проголодался, давай ужинать.
Не спится Павлу Лукичу.
Большой свет в люстре под потолком он потушил и лампу на столе за книгами выключил. Комната, большая и просторная, — кабинет его и спальня — ужалась в размерах, ниже вроде бы стала и сместилась центром своим от шкафа книжного, стеллажа и стола, заваленного книгами, к его кровати.
По вялой руке поползла от плеча боль; под лопаткой — там, где сердце, надсадно ныло; от лопатки до груди — будто кто поставил острую рогалину-распорку.
Павел Лукич сообразил — весь день и весь вечер копилась там тяжесть; он носил ее в себе, как нарыв; вздулся тот нарыв, вот-вот лопнет.
«Ох, старость — не радость…» Он вздохнул и поймал себя на мысли, что хитрит. В конце концов, всему бывает конец. Законы природы неумолимы. Тебя не будет, и по твоей дороге зашагает кто-то другой. Но кто? Почему-то те, кого он любил, не задерживались возле него; одни уходили сами, становились на ноги и уходили — в свою отрасль, в тему свою, замыкались, как он, и редко ему писали, и он отвечал им редко, а то и вовсе не отвечал. А таких, как Сыромятников, гнал он от себя, суров был с ними, считал, что им тут не место, службистам. Земле любовь нужна, а не служба.
Насмотрелся Виктор в институте на таких, как Сыромятников, на легкое их восхождение. Ловкости у них предостаточно и ум пронырлив. Только зачем селекционеру такая ловкость и ум такой зачем? «В колхозе хлебнул бы горького до слез, глядишь, угар из головы выветрился бы», — думал Павел Лукич. А теперь? Под одной живут оба крышей, а он, как никогда, одинок…
Одиночество. Оно, словно призрак, бродило за ним. Он убегал от него по утрам к людям в поле, призрак плелся сзади, отставая, как выдохшийся за ночь бегун. Но к вечеру человек уставал, а у призрака прибывало сил. Домой они возвращались вместе и проводили долгую ночь без сна.
Павел Лукич дотянулся до шкафчика над кроватью, накапал в рюмку валокардина, оглянулся — чем развести бы: графин пуст; кое-как попал ногами в разношенные, на меху, тапочки, в одном белье прошлепал на кухню.
Лукерья и Виктор глядели испуганными глазами, как всплыл он в проеме между косяками весь в белом, будто в саване, точно привидение. Лукерья руку вознесла для креста.
— Осспооди-и…
Опамятовалась.
— Страх-то какой. Сказали бы, чего надо, принесла бы.
Виктор отвернулся и голову угнул. Плечи приподняты, в шее согнутой и в напруженных жилах с ямкой между ними каменно затвердело упрямство.
