— Перестань буянить, или я позову соседей, — предупредила и спросила: — Как ты здесь оказался?
— Я на машине. Поедем со мной. Там тебя ждут.
— Кто ждет? — удивилась она.
— Мои милые родственники.
Вера Александровна взяла его за руку, потащила с крыльца.
— Иди-ка, не смеши меня.
Николай Иванович выступил вперед.
— Что тут происходит?
— Николай Иванович? — Вера Александровна закрыла лицо руками.
Мужчина, низко нагнувшись, побежал к дороге, крича:
— Федька, гад, где ты? Федор!
Из-за кустов вынырнула «Волга», подобрала его, гудя и завывая, выбралась на шоссе и пошла отмерять километры.
Вера Александровна зябко куталась на крыльце. Прикусила губу, чтобы не разреветься. Когда все стихло на дороге, позвала:
— Николай Иванович!
Подождала, шагнула с крыльца, выбралась за оградку.
— Николай Иванович!
Лубенцов либо не услышал, либо намеренно не отозвался, ушел.
Утром Вера Александровна долго высматривала его на участках.
— Мне стыдно перед вами за вчерашнее. Это — мой бывший муж…
— Я догадался, — глухо уронил Николай Иванович.
— Вы должны знать мою историю. Вышла я за него замуж на последнем курсе института. В то время мы, несколько студенток, проходили практику в лаборатории его отца, академика Берковича. Тут я с ним и познакомилась. Он мне понравился. Узнать его как следует я не успела. Когда да и как? Чего вы хотите? Ведь двадцать лет — это двадцать лет, кровь шумит в голове. Как в человеке разобраться? Да и что я понимала тогда в людях? Была я молоденькой, совсем-совсем зеленой. Уже потом узнала, что у него имелась другая женщина. Сгоряча уехала к матери. Он писал мне, что любит, призывал вспомнить: разве у меня в институте не было увлечений? Увлечения у меня, конечно, были, но ничего серьезного, так, девчоночья влюбленность. А он-то с этой женщиной жил по-настоящему. Весь год, пока я была у матери, он не давал мне покоя. Приезжал ко мне, а когда не приезжал, писал. Какие это были теплые, сердечные письма хорошего, безнадежно влюбленного человека! Я простила его и вернулась. Все, казалось, перемололось, утряслось, вошло в свои берега. Он опять был внимателен, предупредителен и заботлив. И вдруг мне говорят: пока я была у мамы, он жил еще с одной женщиной. Я совсем перестала верить ему. Мне думалось, он лжет во всем, ловчит, изворачивается. Я была зла на него, кричала, что ни за что не останусь больше с ним. А он относил мою раздражительность к беременности и думал, что я не уйду. Но я ушла от него.
— Зачем вы мне… рассказываете об этом?
— Я не хочу, чтобы вы плохо думали обо мне.
Вера Александровна оправдывалась. Перед ним. Николай Иванович стоял и не знал, как принимать это оправдание. Значит, он для нее не безразличен? Захотелось рассказать о своей неустроенной жизни. «У меня вот тоже ничего не получилось. Мы с женой — чужие друг другу люди. Если и живем пока вместе, то разве что по привычке. Как пара головешек в перегоревшем костре: гореть уже нечем, вот и чадим рядом». Он взглянул на Веру Александровну, но ничего не сказал.
— Извините, мне надо к кормовикам, — спохватился он.
Вера Александровна глядела из-под руки, как он, отойдя, оглянулся, покивал ей, опять пошел, и она почувствовала, что не оттолкни она его с самого начала, Николай Иванович вел бы сейчас себя как-то по-другому.
Весной Павел Лукич ездил по району, консультировал агрономов перед севом; когда появлялись всходы, за ним посылали снова; теперь шло колошение, и его потянуло с небольших участков станции на просторы полей, где на громадных площадях происходило необыкновенное, почти чудо: из зеленой, плотно свернутой трубки прорезался колос, в котором аккумулировались энергия солнца и соки земли.
Он не дождался машины, поехал на автобусе. Дорога в выбоинах. На них трясло и качало; кузов автобуса скрипел, мотор выл натужно; пассажиры, привыкшие к тряске и толчкам, разговаривали, смеялись, доставали из сумок еду и ели.
— Микит, а Микит, — спрашивала широкоплечая старуха с переднего сиденья стиснутого в проходе парня, — как у вас в Аксиньине с покосом, управились чи нет?
— Покосу нынче хватит до осени, Митревна, — отвечал Никита, кренясь набок на глубокой выбоине и хватаясь сильной рукой за поручень у самого потолка.
— Ай! — взвизгнула рядом молодайка, валясь и не падая, зажатая телами.
На нее шумнули:
— Держись, Аниска!
— Ну и мягка ты, баба!
— Руку убери, срамник! — крикнула она, наливаясь румянцем.
— Травы нынче — не глядел бы, — продолжал Никита, когда автобус выпрямился. — Эта канитель теперь до снега.
— И у нас, — вздохнула Митревна, — стоит скулеж… Иди-ка, Микит, поешь, — пригласила она, разложив на коленях кошелку.
— Мне сходить скоро, — отнекнулся Никита.
— И-и, голубок, скоро — не споро. Иди, иди. Проголодался, поди.
Где-то в середине автобуса, в самой толчее, разговаривали об урожае.
Подвыпивший мужичонко в поношенном пиджаке, в в выцветшем картузе с лаковым козырьком доказывал соседу:
