— Так удобнее. Микроскоп и книги будут под рукой. А теперь ложитесь, вы устали. Я принесу пшеницу с участка, а вы пока отдыхайте.
— Спасибо, голубушка.
Павел Лукич послушно лег. С ним обращались, как с ребенком — пусть, своего он добился: работает и будет работать. Надо спешить. Опасность обострила ум: он чувствовал, что способен заглянуть в самую суть явления; стоит собрать в кулак силы и волю — и наступит прозрение; он увидит то, чего не видел, и поймет, чего не понимал.
…Где-то, как дальний-дальний свет, смутно забрезжила догадка. Что сделали физики, чтобы удержать в берегах струю раскаленной плазмы? Они нашли простой и надежный способ — поместили ее в магнитные ловушки. Вот и ему нужна ловушка, чтобы новые свойства пшеницы не расщеплялись. Он лежал на кровати, закрыв глаза; перед ним покачивалась от ветра пшеница; он слышал, как колосья терлись друг о друга глуховато и шелестяще, как рыбины на нересте, точно разговаривали между собой. «Природа — охотница загадывать загадки, но она же и мастерица отгадывать их. Надо только уметь слушать ее. В этом все дело». Кто это сказал? Агроном Вязников.
В памяти, как в кладовке у запасливой хозяйки, навалено всякого; но проходит время и отбирает самое важное, самое главное. Павел Лукич помнит, как выходил в поле Вязников. Вот он идет, чуть сутулясь; вот наклонился к колосу и глядит пытливо, как глядят человеку в лицо. Павлу Лукичу на всю жизнь памятно это: дружески и пытливо смотреть природе в глаза… Она не терпит разрушения. Против яда создает противоядие, бурные водопады огранивает каменными берегами, ядерные силы держит в пределах критической массы; и в каждой клетке, в каждой хромосоме есть такой критический барьер, за которым — разрушение, гибель, смерть. Электрические силы сцепления действуют в живой и неживой природе и…
— Что тебе тут надо?
Это вошел Виктор и, думая, что он спит, прокрался на цыпочках к книжному шкафу и стеллажу.
— Дневники Вязникова.
Эти дневники были изданы в начале двадцатых годов.
— Зачем?
Виктор замялся.
— Хочу знать, что он писал о способах обработки земли.
— Бери и проваливай. Только не забудь вернуть. Они мне нужны.
И пока Виктор искал их, Павел Лукич проявлял все признаки нетерпения.
— Ты скоро? Чего там возишься? Я же сказал: забирай и уматывай!
Виктор оглянулся: Павел Лукич работал! Надо убираться подобру-поздорову.
С глухим стуком упала книга. Павел Лукич обернулся во гневе:
— Ты еще тут?
— Ухожу, ухожу.
— Ты сбиваешь меня с мысли!
Виктор попятился к выходу, глядя, как Павел Лукич встал и взял в руки лупу и колосья.
Он опять работал!
Со снопиком свежей пшеницы стремительно вошла Вера Александровна, поставила его у кровати. Павел Лукич покивал ей: спасибо, спасибо. Мыслями старик далеко. Она постояла и так же стремительно вышла. В приоткрытую форточку залетал вечерний ветер; поблескивал в закатных лучах микроскоп; свесив колосья, думала о чем-то своем пшеница, вся знакомая до последней ости и вся — тайна. Павел Лукич уловил запахи земли, солнца и росы, взял один колос, вышелушил мягкие зерна… Устав сидеть и думать, ложился и думал. Лукерья принесла ужин, но он даже не оглянулся, махнул рукой: потом, потом, уходи.
Нет ничего хуже, чем ждать да догонять, — это Николай Иванович знал по собственному опыту. Но приходилось ждать, пока директор института решит, как быть со специализацией. Николай Иванович, затаясь, молчал, хотя ох как чесались руки поскорей приняться за дело. Но нельзя, нельзя. Он дал зарок Михаилу Ионовичу. Было неудобно уж от одного того, что не выдержал искуса, выступил в райкоме на совещании.
После отъезда Сыромятникова Парфен Сидорович выговорил ему:
— Если пригласил Игнатия Порфирьевича, то надо было позвать и Михаила Ионовича.
Николай Иванович отмахнулся:
— Дался тебе этот этикет, одно с ним неудобство.
— Это не этикет.
— Что же, по-твоему, такое?
— Это значит, что ты ищешь помощи на стороне.
Богатырев, как всегда, попал в самую точку. Николай Иванович дернулся, точно от пощечины, кольнул его встречным взглядом и смолчал.
Проездом заглянул на станцию Михаил Ионович. Рано утром возле крыльца остановилась бежевая «Волга». Поднялась и улеглась под колесами пыль. Открылась дверца, на землю спустилась толстая, в лакированном ботинке нога, показалось полное, в коричневом в полоску костюме плечо. Тут же вылез и весь Михаил Ионович и сказал Николаю Ивановичу и Богатыреву:
— Не ждали? Принимайте гостя.
Он торопился, но травы осмотрел, пробурчал:
— Травы как травы. Ничего особенного. — И, наморщив квадратный, в желтых накрапах лоб, укорил: — Шумите вы много. Слышал, вскружили тут кое-кому голову.
— Профессору Сыромятникову, — подсказал Парфен Сидорович.
— Вот-вот. Шум-звон докатился до академии. Говорят, вы и в райкоме…
— Да, я там выступал, — смутился Николай Иванович.
— Штурм и натиск! Не даете нам времени на раскачку. — Михаил Ионович сердился и как будто похваливал. С ним бывало так.
Он уехал на соседние станции, прихватив с собой Богатырева. Напоследок пообещал:
— Вернусь — будем решать. А пока подождите.
