— Ваша красота, как талант, всем видимый, всех влекущий. А талант предполагает служение. Служение людям. Он мучается, страдает, бывает глубоко несчастен сам, но ведь живет он не для себя. В древности самые красивые и умные женщины шли в гетеры. Вы должны облагораживать любовь. Счастье уже быть рядом с вами, видеть вас.
А ей хотелось обыкновенного бабьего счастья — иметь дом, мужа, рожать ему детей…
«Москвич» вынырнул из-за поворота. Сначала над лугом буревой тучей взвилась пыль; она клубилась, приближаясь. На самом острие тучи голубела точка. В низине у Выкши клубы разлились, как бурые волны в половодье, затопили луг, а на изгибе шоссейки вышмыгнула машина, и Вера Александровна узнала видавший виды «Москвич» директора станции. Николай Иванович, миновав станцию, мчался в поле. Сердце у нее часто забилось. Он круто завернул к участку Павла Лукича, остановился прямо перед ней, вышел из машины и взял ее за руку.
— Поедемте.
Вид у него решительный.
— Куда это вы меня собрались везти?
Она спросила насмешливо; глаза глядели прямо на него, но руки подрагивали, выдавая волнение.
— Садитесь, дорогой узнаете.
Вера Александровна забоялась — не за себя, за него. Как бы не постигло его разочарование.
— Никуда я не поеду, Николай Иванович.
Она отвернулась и пошла к пшенице делать свое привычное дело.
У Виктора с Талькой все было решено: когда они пойдут в сельсовет и распишутся, когда об этом скажут ничего не знающим родителям; где станут жить — на станции, если Павел Лукич не будет против, или у Тальки в собственном доме в Давыдкове.
Каждый вечер, как только темнело, Виктор уходил в Давыдково. Талька встречала его на околице. Обнявшись, они спускались на берег Выкши и тут на сене проводили ночь. Здесь и спали — коротко, урывками. От такой жизни оба потемнели, исхудали лицами, но глаза горели у обоих молодо; не было на станции и в Давыдкове людей счастливей их, так они считали.
Короткие ночи пролетали лётом, не успеешь прикорнуть — уже утро. Утра стояли ясные, солнечные. Тени от сосен ложились на берег. За тенями, по обе их стороны, вспыхивала под солнцем росистая трава. Виктору казалось, что и ясность неба, и утренняя прохлада, и полосы света, густо и красно осевшие за тенями сосен на траве, — все это идет через него, пронизывает насквозь, вливая в утомленное тело свежесть и бодрость. Талька отряхивала платье, причесывала волосы, стояла рядом, такая улыбчивая и домашняя. Уходя, оглядывалась. В просветах меж соснами косыми сгустками, как золотистый туман, стоял солнечный свет. Когда Талька ступала в такой просвет, волосы ее вспыхивали ореолом, и вся она, пронизанная светом, была легкой и воздушной, будто просвечивалась насквозь.
Талькиной матери, Аксинье, донесли, с кем ее дочь проводит ночи. Аксинья разругалась с колхозным бригадиром, не отпускавшим ее с покоса, ушла самовольно. Не застав Тальки дома, побежала на почту, но там скучающе сидела одна телефонистка Даша.
— Где Талька? — приступила к ней Аксинья. — Сказывай!
— Чего это вы, теть, так строго? — спросила Даша и объяснила: — Наталь Васильевна при исполнении служебных обязанностей.
— При исполнении… Ты мне словами не форси, туману не напускай. Знаю, какие она тут обязанности без меня сполняет. Обрадовалась, что матери нет дома. На уме парни да гулянки до утра.
— Это вы так про ихнюю любовь? — Даша поджала розовые, как у ребенка, хорошенькие губки.
— Лю-юбо-овь? Вот я им покажу любовь! — Аксинья кипела.
— Фи, теть Аксинь, как вы на это старомодно смотрите, — фыркнула Даша. — Наталь Васильевна знает, что делает. Вас послушать, так никогда замуж не выходить.
— Ты-то выскочишь, сорока.
— А что? Скоро и мое время подоспеет.
— До чего вы, девки, все глупые. Сами на шею парням вешаетесь.
— Не ругайтесь, теть Аксинь. Знаете, какая у них любовь? — мечтательно вздохнула Даша. — Посмотришь — завидки берут. Меня бы так любили да целовали, я себя не пожалела бы. Вот она я — бери всю.
— Да ведь он натешится и бросит. Не пара Талька ему.
— Зато память на всю жизнь.
— Видели мы эту память, которая в зыбке кричит. Я думала, Талька с Пашкой, а она…
— Чем же хуже Виктор Иванович? Он — мужчина положительный. Ученый.
— А ну тебя, стрекотуха. Что ты понимаешь-то? — махнула рукой Аксинья и вышла, сердито стукнув дверью.
Даша пожала узкими плечиками. Вечно эти родители на пути детей становятся. Нет, она понимала и одобряла свою начальницу.
Тальку Аксинья выследила на улице, когда та возвращалась из конторы колхоза. Скорая на расправу, Аксинья, не долго думая, хотела схватить дочь за волосы.
— Ты чего? — отскочила Талька. — За что?
— За дело. Не таскайся ночами, блудница! Не страми мать! Ты думаешь, стала начальницей, так я на тебя управы не сыщу? Я найду. У меня не очень-то…
— Не ругайся. Люди услышат. Нехорошо.
— А мне каково про тебя было слышать? Об этом ты подумала? Твой грех — мой позор.
Говорила, а самой стало жаль дочь. Ни слезинки в глазах у Тальки — чернота и сушь. Где-то на самом донышке дымилась обида. Талька поклонилась матери низким поклоном:
— Спасибо за все, милая мамушка. А жить я у тебя после этого не могу.
