И ничего доброго это «гостенечки» не сулило. Сыромятников шагнул назад, к «Волге», но уклониться от встречи уже не было никакой возможности. Он стоял, чуя спиной дверцу машины, и прошлое, памятью опосредствованное, выносило откуда-то из подсознания, как выгонял его со станции Аверьянов… Ждал, что он сделает сейчас. Но Павел Лукич не кричал, не бесновался, не сыпал ядовитыми словами; начал он с того, что сказал:
— Гости — в дом, а хозяина нет дома. Непорядок. Извините. Хоть я и болен, но для такого случая встал.
Легкий поклон в сторону ученых, сгрудившихся у своих машин.
— А вы опять здесь? — нахмурившись, спросил он у Сыромятникова. — Что вам нужно от меня?
— В последнее время я занимаюсь теоретическими разработками. Использование химии, генетики и радиации дает широкие возможности для направленного изменения наследственности. Меня интересуют законы перехода из одного вида в другой. Поэтому я не мог пройти мимо вашей пшеницы, — нудно начал объяснение Сыромятников.
— Когда вы впервые узнали о новой пшенице Аверьянова?
Сыромятников круто повернулся к Парфену Сидоровичу.
— Осенью прошлого года, — отбиваясь, бросил он.
— Вон откуда это идет, — со значением выдохнул Аверьянов.
Сыромятников оборотился к нему.
— Осенью вы впервые видите пшеницу Павла Лукича, и тогда же начинается новый период в вашей деятельности.
— Какой период? Что вы говорите?
Сыромятников глядел то на Парфена Сидоровича, то на Павла Лукича и не знал, на ком остановиться, откуда последует новый вопрос.
— Нельзя ли без намеков? — остановился он наконец на Богатыреве.
— Можно. Отчего же.
— Товарищ Аверьянов, товарищ Богатырев, — воззвал Николай Иванович, — нужно ли сейчас заводить этот разговор?
— Отойди, — отстранил его Павел Лукич и шагнул к Сыромятникову. Тот инстинктивно втянул голову в плечи.
— Погоди-ка, — остановил друга Богатырев. — Вы хотите без намеков? — подошел он к Игнатию Порфирьевичу. — Извольте. Я буду говорить прямо и не стану вас упрекать в интересе к чужому труду, хотя поводов для этого вы подали немало.
— Он — вор!
При этих словах Сыромятникова передернуло.
— Да, вор, — Павел Лукич кивнул головой, подтверждая. — Он украл у меня Важенкова.
— Неправда! — защищался Сыромятников.
— Он использовал чужое открытие! — выкрикивал Павел Лукич.
— Без меня не было бы открытия Берковича…
— Он хотел присвоить секреты этой пшеницы!
— Нет, я просто хотел узнать их.
— Вот правда! — не выдержал Парфен Сидорович. — Присвоить секреты пшеницы — как это мелко для вас! Вы пришли в науку с другой целью. Въехать в рай на чужом горбу несложно. Возвеличить этот горб и себя вместе с ним — это потруднее. Но тут вы большой искусник…
— Вы лжете! — крикнул, выступая вперед, Николай Иванович.
— Если я лгу, — твердо сказал Богатырев, — пусть профессор подаст на меня в суд. Я готов нести ответ. Я изучил его труды, шаг за шагом проследил развитие его мыслей и идей и могу почти документально подтвердить то, что я говорю. Чем было бы без него открытие Берковича? Просто частным случаем широко распространенного явления. А он сумел придать ему характер чуть ли не всеобщности. Но вовремя понял, что на этом далеко не уедешь, — частный случай все-таки остался частным случаем — и стал искать новое место приложения своих идей. И после долгих поисков нашел… Что для тебя твоя пшеница? — обратился Богатырев к Павлу Лукичу. — Пшеница, и только. Новый сорт. А он на основе этого сорта открыл бы новые законы.
— Это были бы великие законы! — вскинул голову Сыромятников.
— Для этого он переманил к себе Важенкова, — не обращая на него внимания, продолжал Богатырев. — Для этого он занялся травами.
— Но при чем тут травы? — спросил Николай Иванович.
— Надо было переключить станцию на травосеяние, а Павла Лукича перевести в институт. Там он окружил бы его своими людьми. И новые законы были бы открыты. Он не присвоил бы пшеницу, нет. Успокойся, — положил он руку на плечо Аверьянову. — Он не плагиатор. Он воздал бы тебе должное, твое осталось бы при тебе. Изощренная, тщательно отработанная методика. Не так ли, профессор?
Сыромятников открыл дверцу машины и громко захлопнул ее за собой. В наступившей тишине заскрежетал стартер, будто скреб по живому. Мотор не заводился. Тогда Сыромятников, ни на кого не глядя, вылез из машины, приподнял капот, покопался в моторе. Мотор завелся. Не попрощавшись ни с кем, Игнатий Порфирьевич уехал. И тут бросилось всем в глаза, что Аверьянов бел как полотно, Богатырев взял его под руку:
— Идем-ка домой. Не следовало бы тебе вставать. Я бы и один…
Ученые разъехались.
Последним ушел с участка Николай Иванович. Стало слышно, как шептались колос с колосом о чем-то своем, простом, извечном и разумном, и слушали их летний ветер и прогретая солнцем земля.
Никогда прежде Николай Иванович не чувствовал себя так устало, как теперь, — точно в нем день за днем закручивалась пружина, все туже и круче, и вот она ослабла или надломилась от напряжения. Железо и то имеет предел, за которым лопается от усилия, а он ведь — человек.
