Дрожки остановились. Взбитая колесами пыль забусила траву. Конь фыркнул и помотал длинной головой, Василий Павлович подскочил к дрожкам.
— Это что же, товарищ Кленов, вместо того, чтобы везти на элеватор, хлеб с нынешнего дня ссыпаем в свои амбары? Кто позволил? — Лицо его затряслось.
— Василий Павлович…
Прохор хотел объяснить, но Василий Павлович затопал сапогами. Должно было это выглядеть грозно, а вышло другое: сапоги взбили пыль — ни стука, ни грюка; один сапог попал в колдобину, нога Василия Павловича подвернулась, и он упал бы — не поддержи его Прохор.
— Не-ет! Не-е-ет, голубчик. Это даром тебе не пройдет! На бюро! Этот вопрос мы вынесем на бюро. — Он оттолкнул Кленова. Неловкость только подбавила ему злости. — Хватит, понянчились мы с тобой! Приедет Корзунков, что я ему доложу? Что председатель озерского колхоза засыпает зерно на фураж и не отгрузил ни одной машины государству?
— Я сам обо всем доложу.
— Где уполномоченный? — уже мягче спросил Василий Павлович.
— Где-то ходит. Я за ним не доглядчик.
— Ходит. Приедет Яков Петрович, а его нет. Голову вы с меня сымете!
Яков Петрович молча выслушал и того и другого. Был он хмур и неприветлив: только что с сыпного пункта — поступление хлеба за сутки почти не увеличилось; снизу пытливо поглядел на Кленова — взгляд внимателен, но в серых глазах настороженность и холодок.
— Мы свое наверстаем, — пообещал Прохор.
— Поехали. Кажите хозяйство.
Все дообедье и после обеда они кружили по полям. Морщины на суховатом со впалыми щеками лице секретаря райкома разгладились, глаза посветлели. Он прилощил ладонью короткие, с зачесом набочок белые волосы, спросил, добрея:
— Центнеров на пять повысили в этом году урожайность?
— Местами — до семи, а в среднем — по четыре будет.
— Он и тут прибедняется, — наморщив квадратный лоб, проворчал Василий Павлович.
На животноводческих фермах секретарь райкома был задумчив. Глядел не спеша, покусывал обветренные губы.
— Строитесь своими силами?
— Приходится.
— Не много же вы настроили. Надо бы подумать, как помочь Озерам, — повернулся Корзунков к Василию Павловичу.
На радостях Прохор и уехал к вечеру в поле.
…Фары высветили впереди межу, следы трактора на притолоченной траве. Поворот. Прохор потянул рычаг фрикциона на себя, выглянул в боковое окно, отпустил рычаг, выходя на гон, и, выведя жатку снова на хлеб, откинулся на спинку сиденья.
Ночь была прохладной и сухой. Прохор поджал ноги. Голова начала чугунеть. До трех раз раскуривал папироску — она тухла. Ночная темнота стала понемногу оседать. Вдалеке, в холодном тумане, чуть обозначилось, посветлело небо; край его медленно окрашивался в розовое. Где-то в кустах у озерка порскнула, тенькнула пичуга. Над всхолмленным простором поднималось неяркое утро. Хлеб отсырел. Прохор остановил трактор. От будки по дороге протарахтел заправщик.
Прохор пошел к будке, пошатываясь. Ноги горели, голова гудела, поясница налилась тяжестью. Возле будки вкусно попахивало дымком. По бригадирской привычке скомандовал поварихе подать ведро с водой, долго умывался, фыркал — разогнал усталость. Позавтракав, пошел ловить коня. Когда вернулся, приехавший из Озер подвозчик передал ему:.
— Там вас в конторе ждут не дождутся.
— Кто?
— Какая-то агрономша.
У него по широкому лицу разлилось удивление.
Дом правления приземист. Квадратные над завалинкой окна. В пазах выцветшая под солнцем рыжеватая глина. Когда-то дом обмазывали снаружи, теперь остались от обмазки одни следы. Узенькая комната — кабинет председателя. Во второй, более просторной, несколько столов. За одним из них у раскрытого шкафа сидела высокая полногрудая девушка, щелкала на счетах. Надежда Сергеевна прошлась по скрипучим половицам, тряхнула повязанной косынкой головой: «Ну и хозяин… По конторе видно». Сунула руки торчком в карманы. Проходя мимо девушки, посмотрела в бумаги. Та, оглянувшись, вежливо проговорила:
— Председатель в поле. Скоро приедет.
Захлопнула счетную книгу, сунула ее в шкаф и вышла на крыльцо вместе с Надеждой Сергеевной.
Ее карие, с золотинками, глаза радостно округлились. Темноватые, с бархатистой теплотцой, зрачки светились с любопытством, вопросительно. Стоя на крыльце, Валюшка спрашивала:
— А где вы раньше работали? В районе? А к нам вас послали или вы сами?
Что ей отвечать? Посадили тут деваху-дуреху. Надежда Сергеевна молча отвернулась, посмотрела вдоль чистенькой улицы. Дома, не в пример конторе, крепче. На ближнем раскрыта крыша, поставлены новые стропила. Возле низенькой хатенки костром лежали бревна, валялась щепа. В стороне за сушильным сараем кучи самана. Ниже, под горой, недостроенный двор темнел глазницами окон.
