Стоя у навеса, искоса смотрел, как Ерофей хозяином ходит среди ворохов зерна, поторапливает людей, покрикивает. Вот сам взялся за лопату, отгребает хлеб. Прибыли машины — кинулся к ним, и через минуту его веселый басок звучал уже оттуда. Шоферы один за другим подгоняли машины под погрузку. Ерофей махал рукой: давай, давай. Василий Павлович потерял его из виду, но с крайней машины снова послышался председателей голос — оказалось, Ерофей ходит по кузову, разравнивает зерно.
Василий Павлович махнул ему. Сукманов спрыгнул с машины, заспешил навстречу — с улыбкой, глаза блестящие, руки на ходу одергивают пиджак. Он подтянут и весел, как всегда. Василий Павлович пожал ему руку.
— Как со сдачей?
— Завтра пустим два трактора с тележками. К исходу недели закроем второй план.
— Молодец!
Вот как надо. У Василия Павловича сошли со лба морщины. От глаз потянулись в стороны веселые лучики.
— Вы в поле?
— Да.
— Возьмите меня с собой.
— Садитесь.
Надежда Сергеевна села на дрожки, покачиваясь, глядела по сторонам. Лицо припудрено пылью, рукава пропыленной жакетки подвернуты; но и в этой простой бабьей одежке она была хороша. Прохор молча правил. Разговор с Василием Павловичем его не ободрил и не обрадовал. Надежда Сергеевна, наскуча глядеть на поля и луга у дороги, на дальние и ближние увалы, повернула к нему голову. В серых больших, с поволокой глазах — бабье любопытство и внимание.
День стоял жаркий; небо, просторное и светлое, будто выцвело от зноя; трава у дороги спутанно поникла, и ковавшие с утра зеленоглавые неугомоны-кузнечики поутихли и затаились в ней. Вдали под увалом неутомимо, как коростель, верещал комбайн. Звуки плыли монотонно и ровно, на одной низкой ноте, но вдруг там что-то оборвалось — сразу стало тихо, от заросшего осокой и чиром озерка явственней пахнуло застойной водой, и Прохор услышал ленивое дерганье сморенного жарой живого коростеля. Надежда Сергеевна послушала тишину и негромко сказала:
— Остановился.
— Полевого тока поблизости нет. Машина не поспела. Вот и стал.
— Вон пылит какой-то грузовик.
Прохор оглянулся. По дороге, подпрыгивая и дребезжа кузовом, катилась грузовая машина. Пыль летела за ней бурым облаком; закручиваясь у колес и поднимаясь все выше над задней стенкой кузова, оно росло, ширилось, плыло по дороге; клубы, вспухая, заполняли прокаленный воздух. Шофер заметил председателя и агронома, затормозил; облако наконец догнало машину и накрыло кабину и шофера с головой. Прохор закричал:
— Ты где прохлаждаешься? Давай, жми. Там комбайн встал. Слышишь? Зерно ссыпать ему некуда.
Шофер, высунув голову в окошко, спросил:
— А когда на элеватор?
Он слышал на току сердитое приказанье Василия Павловича. Прохор энергично махнул рукой:
— Никаких элеваторов! Ты нынче возишь зерно от комбайна. Крутись живей!
Медноскулое лицо шофера мелькнуло в окне кабины и скрылось. Заскрежетали шестеренки в коробке передач. Машина сорвалась с места и по полю, по глухо роптавшей стерне сумасшедше понеслась к комбайну.
— Вот так-то лучше, — проговорил Прохор скорее себе, чем агроному.
Надежда Сергеевна уставилась на него широко открытыми глазами, кивнула вслед грузовику:
— Это тот, который должен пойти с зерном на элеватор?
— Тот самый.
— Значит, указанье Василия Павловича побоку?
— Пока я тут хозяин. Вот когда поставят его…
— А ты смел. — Надежда Сергеевна впервые назвала его на «ты», по-свойски; сощурилась; ясные в прищуре глаза враз пыхнули бездымными веселыми огоньками.
— Будешь тут смел, — пробурчал он. — У меня нет другого выхода. Что лучше — потерять хлеб и голову с плеч или одну только голову? Выбор небогатый, но все-таки выбор. Уж лучше долой голову с плеч. Пускай снимают с председателей, зато хлеб останется цел. А вывезти на элеватор — вывезем и потом. Тут она и вся, моя простая арифметика.
…Вчера Прохор оставил на полевом стане второй бригады коня, решил пеши завернуть на бахчи. По пути у озерка остановился, снял с запотевшей головы фуражку, наклонясь, раздвинул осоку, зачерпнул пригоршню воды, плеснул в разгоряченное лицо. Вода освежала. Фыркая, он бросал и бросал ее на щеки, за расстегнутый ворот, смочил волосы; вода текла по шее, по спине, по груди — только покрякивал. Сейчас бы, сняв пропылившуюся куртку и сапоги, бултыхнуться в озеро. Он окинул взглядом спокойную гладь, вздохнув, поднялся. Нахлобучил пропахшую потом фуражку, вытащил из заболотившегося закрайка сапоги, выбравшись на тропинку, зашагал вкось.
