– И это я еще не дошел до мелких подробностей, а также и той, специально оговоренной сферы интересов, которые у нас присутствуют на сопредельной территории. То есть здесь! - Шульгин топнул ногой по мозаике пола. - Наших друзей тебе кто позволил ловить и подвергать бесчеловечным опытам? Судьбу Менгеле[64] забыл? - И тут же поправился: - Ах, да, это уже после тебя было. Но вины не смягчает. И там и там «вышка»… - Тут же, почти без паузы, резко сменил тон, громкость, интонацию: - Что тебе Татьяна плохого сделала? Зачем ей мозги набекрень вывернул? Какую программу всадил? Отвечай! Где схема матрицы, программирующее устройство? Сильвия, не пора тебе подключиться?
Взгляд стал многообещающим, и движение руки в сторону Лихарева - тоже.
Однако - мимо пролетел Сашкин посыл.
Не успел он за короткое время постигнуть натуру Валентина. Наоборот, пока Шульгин разглагольствовал, тот успел привести свои чувства в порядок. Четырнадцать лет рядом со Сталиным - достаточно, чтобы не покупаться на интонации и даже прямые угрозы.
– Александр Иванович, поупражнялись - и достаточно. - Лихарев закинул ногу на ногу, откинулся в кресле, демонстрируя вернувшееся душевное спокойствие. - Согласен признать себя проигравшей, но при этом вполне суверенной стороной переговоров. Бросим эти приемчики. Я - это я, вы - вы! Признаю. Сядем за стол, как Александр с Наполеоном в Тильзите, прикинем, обсудим. Репарации, контрибуции или новый союзный договор… Как получится. Но - не в вашей тональности. Правда, леди Спенсер, мы этого не любим?
К Сильвии он обратился не в надежде на прямую поддержку и помощь, только чтобы вселить малейшую рознь между партнерами по коалиции. Противоестественной, на его взгляд. Да и не рознь, это дело будущего, а хоть щелочку, зазор обозначить.
И она вдруг, едва заметно, дернула крешком губ, понимающе, да словно и бывшая Седова по-особому на него взглянула.
Шульгин, наоборот, похоже, что растерялся: не достиг волевой нажим цели, как дальше быть?
– Мы ведь с вами в очередной виток феодализма вошли, Александр Иванович, - продолжил, набирая кураж, Лихарев, - Разве не помните? Так и условились. Ваш феод, мой феод. Вассал моего вассала - не мой вассал! Классика. Кое-где ошибся, с кем не бывает. Так и объяснимся с подобающих позиций. Хотите мой замок - берите! Земли за дальним логом - пусть будут ваши. Крепостных нет, жены нет, потому отдавать нечего. А наложница есть, одна-единственная, и с ней расстанусь, если такие дела пошли… Позвать? Очень красивая женщина, скажу я вам. И вдобавок - доктор философии. Да вы и сами знаете…
Ох, разболтался Валентин Валентинович, подвела его любовь к тому самому российскому «красному словцу», ради которого моральные принципы утрачиваются, и правильно делал Шульгин, что глаза в сторону отводил да раскуриванием трофейной сигары занялся.
Вместо него Новиков, доселе молчавший, с видимым трудом отклеил спину от дверного косяка, походкой Юла Бриннера подошел к креслу Лихарева. Постоял немного, осматривая его оценивающим взглядом, как шашлычник пока еще живого барашка на базаре. Одного из многих.
– Феодализм, говоришь? Нормально. Не смею спорить. Ира, не затруднись, приведи наложницу из диких капиталистических стран. Тут сейчас ее господин еще раз вслух повторит, что в общем присутствии произнес, да еще и под запись. Потом, по тем же феодальным законам, мы ее вкруговую пустим, в качестве законной добычи. Не слыхал, мудак, про такие феодальные обычаи?
– Андрей! - возмущенно-испуганно вскрикнула Ирина.
Сильвия - продолжала по-своему улыбаться.
– Что - «Андрей»? Все нормально. Феодализм. Читали, восхищались. «Айвенго», к примеру. «Имя розы». «Песнь о Роланде». Культ Прекрасной Дамы? Очень возможно. Там же нормой считалось право первой ночи, пояса верности и «напильники надежды». Ко мне претензии? Господин Лихарев сам предложил.
Ирина отвернулась.
Опять обиделась, подумал Андрей. Хорошо Воронцову, Наталья на него никогда не обижается. Идеал женщины.
– Видишь, Валентин, - сокрушенно сказал Новиков, - не ту пенку и не с теми ты гнать начал. Женщин особо чувствительных расстроил. Не по политесу. Бог с тобой, Эвелин твою мы пока не тронем. Дамы наши неправильно поймут. Им спасибо скажешь. Если возможность появится, - тут же счел он нужным уточнить. - Самое же главное - это тебе упрек, Александр Иванович, - нельзя из нормального допроса коллоквиум устраивать. Зрители, сочувствующие, потерпевшие - не тот контингент. Для грамотного разговора нужно уютное, уединенное помещение.
Маяковский писал: «Нас двое - я, и на стене Ленин». В виде портрета, я понимаю. Потому что в другом случае… Я плохой поэт, но если попробовать? «Нас трое, Лихарев, я и дыба…» Звучит?
Что же, при всех своих интеллигентских комплексах Андрею случалось быть и таким. Жизнь заставляла. По крайней мере, подходящие слова и соответствующая им мимика выскакивали из него без заминки.
Чего, наверное, Ирина и опасалась. Если можешь так себя вести «на публику», не всерьез будто, где гарантии, что не прорвется в неожиданный момент то же самое, но уже по-настоящему?
