— Сами прекрасно знаете, — брезгливо ответил на это Растиньяк.
— Вы совершили контрреволюционное действие, — сухо пояснил режиссеру Нусинген.
— Это… какое же? — во все глаза уставился на него Хучрай.
— А вот ваше паршивое кинишко, — хмыкнул Растиньяк. — Оно-то и есть форменная контра.
— О каком кинишке вы изволите говорить? — сглотнул Хучрай.
— Ну хватит дурочку-то валять! — прикрикнул на него Нусинген. — «Грязное небо» это ваше или как его там?.. Тоже мне — сначала разводит контрреволюцию, а потом как ни в чем не бывало невинной овечкой прикидывается…
— Какой овечкой? — рассердился Хучрай. — Что это вообще за тон?
— Молчал бы лучше, — усмехнулся Растиньяк. — А то сейчас такой тон возьмем, сам не обрадуешься.
От того, что один из визитеров без предупреждения перешел с ним на «ты», Хучрай почему-то растерялся и замолк.
— Так вы одеваетесь? — поторопил его Нусинген.
— Да-да, — пробормотал Хучрай.
Режиссер раскрыл шкаф с одеждой и вынул оттуда первые попавшиеся брюки. Он стал было задумчиво стягивать с себя домашние штаны, но вдруг осекся и обернулся к визитерам:
— Извините, мне… надо переодеться.
— И что теперь — отворачиваться нам прикажешь? — гаркнул Растиньяк.
Хучрай ничего не ответил, отвернулся сам и со злостью стал высвобождаться из штанов.
Уже на улице у Хучрая при виде черного воронка подкосились ноги. Нусингену и Растиньяку даже пришлось поддержать его, чтобы благополучно довести до машины.
Режиссера усадили на заднее сиденье. Справа от него сел Растиньяк, слева — Нусинген.
Хучрай недоуменно уставился на бородатого водителя.
— Поехали, Семеныч, — хлопнул бородача по плечу Нусинген.
Воронок тронулся.
— Значит, мы на Лубянку? — сдавленно спросил Хучрай.
— На нее, родимую, — хмыкнул Растиньяк.
— И все-таки я… не понимаю, — вновь начал канючить Хучрай. — Вы говорите: мой фильм… мой фильм — преступление… Господи, даже подумать об этом нелепо, — невесело усмехнулся он. — Как же он может быть преступлением… он уже вышел, его много кто посмотрел… Его, в конце концов, разрешили к показу! Он прошел все инстанции!
— Вот вы нам и скажете, — произнес Нусинген, — кто именно отвечал за выпуск данной контры. Назовете все фамилии.
— Никого я не буду называть, — угрюмо парировал Хучрай.
— Будешь, — со смешком сказал Растиньяк. — И не таких раскалывали.
— Да мы и так это выясним, — махнул рукой Нусинген. — И все ответственные за эту контру лица понесут наказание, уж не сомневайтесь, гражданин режиссер.
— Могу я узнать, от кого вы получили этот приказ? — спросил Хучрай, держась за кадык. — Кто именно велел вам задержать меня?..
— Ишь какой нетерпеливый, — хмыкнул Растиньяк. — Прибудем сейчас — сам все узнаешь.
— И я смогу поговорить с ним? — спросил Хучрай. — То есть с вашим начальником.
— Поговоришь, — подтвердил Растиньяк. — Только сам же, сволочь, не обрадуешься этому разговору.
— Вы не имеете права! — взвизгнул Хучрай. — Кто вам дал право так со мной разговаривать?
— С контрой у нас разговор короткий, — лениво пояснил Нусинген. — Вашу участь сегодня же решит «тройка».
— Какая еще «тройка»? — с ужасом посмотрел на него Хучрай.
— Ну, не прикидывайся, — протянул Растиньяк. — Сам же все знаешь. Эвон какие картины ляпаешь. Так что нечего тут перед нами скромничать, осведомленность свою прятать…
— Насколько я знаю, — сквозь зубы проговорил Хучрай, — давно прошли времена «троек» и тому подобного произвола…
— Значит, хреново знаешь, — хмыкнул Растиньяк.
— То, что старые времена могут вернуться, вам, видно, и в голову не приходило? — любезно поинтересовался у Хучрая Нусинген.
— Как они могли вернуться… — прошептал режиссер. — Сталин, что ли, воскрес?
— А вот за такие слова мы к тебе особые меры применим, — угрожающе пообещал Растиньяк.
— Да что все это значит?! — вдруг крикнул Хучрай. — Я… я Хрущеву пожалуюсь! Он с вами живо разберется…
— Сместили твоего Хруща, — небрежно ответил на это Растиньяк.
— И даже в расход уже пустили, — добавил Нусинген.
Хучрай побледнел.
— И… и кто же теперь… там? — Он показал пальцем наверх.
— Товарищ Суслов, — сообщил Нусинген. — И его первым приказом при вступлении в должность было — покарать тех, кто заметнее всех выступал против товарища Сталина… Так что вам, Хучрай, повезло. Вас мы одним из первых забрали. Одним из первых же и расстреляем.
— Этого не может быть… — схватился за голову Хучрай. — Не может быть… Не может…
Его правая рука вдруг поползла к груди. Режиссер побледнел еще больше прежнего и вдруг вскрикнул:
— Ай!
Хучрай слегка дернулся, и тотчас после этого его тело обмякло, а голова свесилась набок.
Студенты моментально вышли из образа.
— Товарищ Хучрай! Товарищ Хучрай! — дружно завопили они.
Режиссер не отвечал и не двигался. Приятели тормошили его с обеих сторон — сначала робко, потом все сильнее и сильнее. Это было бесполезно. Голова Хучрая по-прежнему безвольно болталась туда-сюда.
— Остановите машину! — заорал Герману Нусинген.
Герман резко надавил на тормоз и озадаченно обернулся назад:
— Что такое?
— Не видите, что ли? Ему плохо! — Растиньяк чуть не плакал.
