— Галя, Галя, — заговорил он, — да как ты можешь? С кем бы я ни дружил, самое святое для меня — это дружба именно с тобой! На этом фоне все прочие дружбы для меня — просто тьфу, прах, да и только!
Галина посмотрела на него внимательно и наконец смягчилась.
— Ладно, Витя, — с робкой улыбкой заметила она, — я тебе верю. Не обижайся.
— Пожалуйста, не надо больше подвергать сомнению… — проворчал Виктор.
— Не буду, не буду, — перебила Галина.
— Так как же твой Герман обошелся с нашим Хучраем? — спросил Виктор, рассчитывая, что в знак примирения Галина сейчас выложит ему все подробности.
Его ожидания оправдались. Галина поведала ему все, что знала сама. Только фамилии студентов, вовлеченных Германом в это дело, она никак не могла вспомнить.
— Существовали ли они вообще, эти студенты? — усмехнулся Виктор.
— Конечно, существовали, — с укором посмотрела на него Галина. — Герман не стал бы мне врать. А я бы не стала врать тебе.
— Но как же их звали?
Галина наморщила лоб:
— Нет, не вспомню… По-моему, Герман вообще об этом не говорил. Сам он называл их Растиньяк и Нусинген.
— Как-как? — переспросил Виктор.
— Ну, это в шутку просто, — пояснила Галина. — Это персонажи Бальзака.
— Вот, значит, кого твой Герман читает, — улыбнулся Виктор.
— А ты разве не читал? — удивленно спросила Галина.
— Читал когда-то, но мне не понравилось…
— Вот и нам с Германом не нравится… Как Герман справедливо заметил: «Хуже многословных французских писателей только наши графоманы-“секретари”. Но это же не значит, что нельзя иронически ссылаться на Бальзака или даже на Бабаевского… Знаешь, например, как Герман всегда называет Бондарчука? Тутаринов! Остроумно, не правда ли?
— Так Бондарчук ведь и играл Тутаринова… — недоуменно заметил Виктор, а про себя подумал: «И что здесь остроумного?»
— Вот именно! — весело воскликнула Галина. — Но только Герман додумался нарицательно прозвать его этой фамилией. Он еще иногда так шутит: «Незваный гость хуже Тутаринова»…
«Бог ты мой», — подумал Виктор. Ему опять показалось, что он спит и видит глупый сон. В последнее время это ощущение посещало его все чаще.
— Хорошо, — он решил сменить тему. — Так, значит, Хучрай так перепугался выходки Германа, что попал в больницу… Но ведь он очень запросто может оттуда выйти. А заодно всем расскажет о Германовой проделке…
— Не выйдет, — убежденно сказала Галина. — Герман позаботится, чтобы не вышел.
— Он что, придушит его там, в палате? — усмехнулся Виктор.
— Герман пока сам не знает, — убежденно ответила Галина. — Он полагается на импровизацию. Я тебе потом расскажу, как именно он в этом случае сымпровизирует.
— А студентов этих? — спросил Виктор. — Тоже какой-нибудь такой импровизацией укокошит?
— Их-то зачем? — не поняла Галина.
— Ну как же, они же свидетели…
— Свидетели — чего? — хмыкнула девушка. — Кинопроб? Они ведь убеждены, что участвовали в кинопробах.
— Да, но если истинная подоплека дела всплывет наружу и студенты дадут показания, то Герману не поздоровится…
— Во-первых, не всплывет, — с непонятной убежденностью заявила Галина. — А во-вторых, даже если бы такая возможность и была, Герман, разумеется, не стал бы ничего предпринимать по адресу этих студентов. Он же не гангстер какой-нибудь, избавляющийся от свидетелей. Если он и идет на убийство, то уж не по таким мелким причинам. А главное, он убивает исключительно тех, кто этого заслуживает. Бедные вгиковские учащиеся, само собой, ничем такой участи не заслужили…
Следующим утром Виктор встретил на «Мосфильме» режиссера Мумунина.
Поздоровались, закурили.
Сперва Мумунин долго говорил о своем фильме «Люди и звери», а потом вдруг спохватился:
— Кстати, Витя, друг-то твой, Хучрай, в больницу угодил…
«Я этого ждал», — подумал Виктор. А вслух совершенно спокойно сказал:
— Что же с ним?
— Сердце, — вздохнул Мумунин. — Жалко мужика… Правда, его последняя картина — редкостная дрянь. Но все равно жалко…
«А вот Герману не жалко, — подумал Виктор. — Он за дрянь убить готов… И я уже готов поверить, что это и впрямь он убивает».
— Это как в моих «Людях и зверях», — вернулся к своему Мумунин. — Это ведь картина о сочувствии. В былые времена мой герой предстал бы однозначно отрицательным… Сейчас же наступает, я бы сказал, эра милосердия. И мы невольно сочувствуем и моему герою, и дрянному режиссеру, угодившему на одр… Ты только не обижайся, — посмотрел он на Виктора.
— На что? — не понял тот.
— Ну, что я о твоем друге так непочтительно высказываюсь, — улыбнулся Мумунин. — Но ты учти, — поднял он кверху палец, — я твоему Хучраю и в лицо все то же самое говорил.
— Да он мне не то чтоб друг, — пожал плечами Виктор. — Так, приятель…
— Тем лучше, — сказал Мумунин. — Но на твоем месте я все же к нему зашел бы в больницу.
— Зайду, — пообещал Виктор.
— Только о нашем разговоре ему не рассказывай, — заметил Мумунин. — Зачем его расстраивать в такой момент… Ты пойми, он и так прекрасно знает о моем отношении к его картинам, и напоминать ему об этом теперь пока что ни к чему, я так считаю…
— Согласен, — серьезно сказал Виктор.
