– Я уже не раз говорыв: окромя Маруськи Никифоровой другой такой на всей Катеринославщине не найти, – настаивал Каретников. – Хочь шо кажить, а баба настояща!
– В Добровеличковки в школи вроди вчителька есть, – возразил Лашкевич вкрадчиво. – Дитей учить цьому… анархизму. Подменку нам готове.
– Шо, уже и в школи така наука? – удивился Юрко.
– Про анархизм она сама придумала. А так вроде по арифметыци, по всяким такым наукам. Но в анархизми розбыраеться.
– Но Маруська настоящая анархистка, в боях проверена, бойова! – не согласился Щусь. – От если б было от батькы такое задание, я б и эту, добровелычковскую, с собою на какое-то боевое задание взяв. Проверил бы…
– Во-во! Ты провирыш, – язвительно усмехнулся Лашкевич. – Ты уже половину гуляйпольских дивчат провирыв…
Польщенный Щусь тряхнул непокорным чубом. Красавец, ничего не скажешь. И бескозырка с облинявшими золотыми буквами «Иоанн Златоустъ» хоть и помятая-потертая, но лихая, даже не поймешь, как она на голове держится. Черный щегольской жупанчик, перетянутый в талии офицерским ремнем. Кожаная никулинская амуниция: вниз и поперек – ремни, и маузер, и бинокль, и шашка с темляком, и карабин, и гранаты! Герой!
– Не завидуй, Тимош! – весело огрызнулся Щусь. – Сколько мужиков в империалистицку повыбили. Я й стараюсь… восполняю.
– Дывысь, Федос! – процедил сквозь зубы Лепетченко. – Если батько имее до Маруськы серьезни выды чи на цю глаз положе – то за таку пробу вин з тобою знаешь шо сделае?
Щусь несколько потускнел:
– Я к чему?.. Говорят, шо она сильно люта! Надо бы проверить. Батьку шибко люта тоже не нужна, хоть и анархистка.
– Ты про Маруську чи про цю, добровелычковску?
– Про Маруську.
– Може, вона й не люта. Бачь, нашла до нього подход: картопельку йому жарыла. На сале, – рассудил Каретников. – И на выд пидходяща. Може, хай бы женывся!
– Ну, если б я на всих бабах, шо мени картошку жарылы, женывся, ей-бо, став бы турецькым султаном, – вмешался в разговор до сих пор молчавший Трохим Бойко. – Вопрос сурьезный. Не нам його ришать. Наше дело – воювать!
– Война войной, а баба батьку нужна! – решительно высказался Лашкевич. – Пидведем итог! Имеем дви кандидатуры. И надо ришить! Гуртом!
– Ну да! Собранием! – рассмеялся Юрко. – Вы хоть батьку известить, а то женыте, а вин и знать не буде, шо жонатый!
– Зеленый ще ты, Юрко, зубы скалыть, – отрезал Трохим. – У батька нема времени, соображаешь? И потом, батькова жинка всих нас касаеться. Яка буде жинка, така буде й война. Бо од неи батькове настроение. Скилькы мы не будем шось ришать, а батько з жинкою подилыться. И шо? Ночна кукушка всих перекукуе!
Долго еще спорили хлопци. И молча, по одному, по двое разошлись…
Утром, подъезжая на коне к имению Данилевского, Нестор издали заметил многолюдье. Все еще продолжали гореть на площади перед имением костры. Трещали выламываемые на дрова заборы и плетни…
Ведя коня под уздцы, Нестор вглядывался в лица. Старые. Молодые. Битые жизнью и не очень.
Его внимание привлекли горящие на солнце духовые оркестровые трубы. Остановился, стал с интересом их рассматривать. К нему подошел хромой усатый мужчина. Лицо интеллигентное. Очки на веревочке, от ушей к затылку.
– Откуда? – спрашивает Нестор.
– Из Голой Пристани. Безвуляк. Учитель музыкы.
– Оружие имеете?
– Две берданкы… на семнадцать человек. Нам сказали, шо у вас, Нестор Иванович, оружия цього – як навозу. В Катеринослави, сказали, добыли.
– Не добыли, – помрачнел Махно. – А это, товарищ Безвуляк, зачем? – Он указал на музыкальные инструменты.
– Та как же… У вас, сказали, армия. А яка ж армия без музыки?.. У нас в Голой Пристани свой оркестр был. И так получилось, шо все оркестранты решили до вас. Ну, мы й подумали…
– Правильно подумали, – согласился Махно. – А ну покажите, шо у вас за оркестр.
– Это можно! – Безвуляк поправил веревочку на затылке, похлопал в ладони. Тотчас оркестранты разобрали свои инструменты, построились. Состав музыкантов был необычен: собрались и духовые, и гармошка, и бубен, и несколько скрипок, даже какой-то мужичок был с дудкой, в которую надо дуть сбоку, в отдельную трубочку.
– Фагот, – объяснил Безвуляк. – Прибился к нам по случаю голода в Петрограде. Из оркестра Императорского Мариинского театра. Но – мастер, скажу я вам!
– Добре, – кивнул батько. – Ну давай! Уважь!
– Вам народное чи революционное? У нас в репертуаре – на все случа́и.
– Тогда вжарьте народне, но с уклоном в революционне, – загнул Нестор.
– И это возможно, – нисколько не смутился Безвуляк.
Взмахнул рукой. И грянула музыка. Задорная, лихая, с присвистом… «Засвысталы козаченьки» с неожиданными вставками из «Марсельезы»…
Нестор послушал немного, одобрительно улыбнулся Безвуляку и ушел. А музыканты продолжали играть…
…Музыку было слышно и в зале, когда Махно и новый начальник штаба Виктор Черныш снова склонились над картой.
