– Но и це ще не все, – протирая вспотевшие стекла очков, моргая ставшими какими-то беспомощными глазами, продолжил Лашкевич. – Теперь кажный двор должен сдать птицю, хлеб, мясо, масло в пользу Германии. Репарация называется.
– Облютеет народ, – бросил Нестор. И подумал: это хорошо. Чтоб нашего брата-хохла крепко расшевелить, надо горячий уголек в задницу вставить. Иначе и рукой не двинет. А из-за репараций, это уж точно, поднимется. Не упустить бы только время. А его на раскачку практически уже нет.
Махно решительно встал. И Лашкевич поднялся следом.
– Не по-людски, не по-украински таке, – заметив нетронутые закуски, проворчал Трохим. – Даже холодца не тронулы!
– Другим разом. Будет у нас ще праздник, Трохим! – ответил Нестор.
Провожая Лашкевича, он вышел во двор.
Юрко, увидев Нестора, соскочил с бедарки, вытянулся.
– Доброго здоровьичка, Нестор Иванович! – радостно заулыбался он.
Махно присмотрелся к парубку. Тонок, удивительно красив был этот смуглолицый хлопец в свои семнадцать.
– Ну, Юрко! Растешь ты на страх девкам! – сказал Махно и обнял своего бывшего «адьютанта».
– Ты, Нестор, только не сильно пока высовывайся. Не геройствуй! – прощаясь, попросил Лашкевич. – Не баламуть раньше времени уезд! Карателей набежит – куча!..
– От и хорошо.
– Надо бы тышком-нышком. Пока свои силы не соберем в кулак.
– Тышком-нышком мыши бегают, а мы ж не мыши… Езжай, «булгахтер»! Делай свое дело!
Юрко с восторгом смотрел на своего кумира, за которого, кажется, готов был отдать жизнь. Стегнул смирную лошадку. Тихо покатилась бедарка по поросшей муравой дороге, как по облаку, не поднимая пыли…
С утра начали прибывать гости. Первым, в рассветных сумерках, пришел Сашко Лепетченко. Встречал товарищей Нестор.
Увидев Сашка, обрадовался. Пошел навстречу. Обнялись.
– Ожидали мы тебе, Нестор! – возбужденно заговорил Сашко. – Тут таке кругом… немци, гетьманци, австриякы. А мы сыдым, каждый в своей норе. Ждем. Чого?
– А до Федоса чего не подался?
– Не знаю. Не по нутру.
– Что так?
– Грабыть не по нутру. Хочу понимать, в кого стреляю, за шо убиваю. Не за барахло, не за золоти перстенечкы…
– Помудрел ты.
– Время таке. Вси быстро мудреють.
– А Иван чого не пришел?
– Немае Ивана. Як пишов тоди – и сгинув… Хтось слыхав, будто он до цыган прибывся. Не верю. А ще слух пройшов, шо в Катеринослави його бачилы. В скуфейке, в подряснику. Будто бы в монастырь подався. А в якый, куда – хто знае?
– Всякому своя дорога, – задумчиво сказал Нестор.
И вот их уже человек тридцать собралось. Курили, разговаривали, спорили. Здесь были и брат Нестора Григорий, и Марко Левадный, и вояки Московского полка, надолго застрявшие в Гуляйполе в приймах: прапорщик Семёнов-Турский, пулеметчик Корнеев, второй номер Грузнов, ефрейтор Халабудов и застенчивый веснушчатый солдатик Ермольев. И еще хлопцы из прежней махновской «черной сотни», и конюх Степан…
Нестор подходил к каждому. С кем здоровался за руку, кого обнимал…
А чуть позже все расселись в садочке под вишнями, и Нестор отчитался перед ними:
– А после Ленина, як получил документы та поддержку, пошел я до нашего батька, до вожака всемирной анархии Петра Лексеича Кропоткина.
– До самого? – в один голос ахнули Сашко Лепетченко и Григорий.
А Трохим, услышав, вынес из хаты портрет Кропоткина, приспособил его на вишневом стволе.
Нестор за эти годы научился ораторствовать. Он мастерски, где надо, повышал голос, делал длинные паузы, чтобы дать слушателям осмыслить сказанное. И все завороженно смотрели то на него, то на портрет Кропоткина, который, как добрый святой, обозревал и благословлял собравшихся.
– И что я вам скажу, браты мои, – понизив голос до доверительного шепота, говорил Нестор. – Шибко я боялся! Ну что я за человек для Кропоткина? Я же – о! – Рукой Махно достал землю. – А он – о! – Рука ушла вверх. – Все страны прошел. Книжок написал больше, чем я вареников съел… – И, приостановив пальцем смешок, закончил патетически: – Он приняв из рук самого Бакунина революционну саблю свободы!..
Солдатики бывшего Московского полка открыли рты. Об анархии они пока имели самое общее представление: делай что хочешь, горячая баба под боком, еды от пуза. И никто тебя не трогает – воля! А тут еще революционная сабля! Что оно такое? Может, как булава у гетмана?
– Человек он оказался необыкновенный, редкостной душевности, – продолжил Махно. – Чтоб не збрехать, часов пять беседовали. Самовар чая выпили… ведерный. Обо всем расспросил. Об каждом из вас, моих соратниках. Одобрыв! И сказав самое важное… Сказав: «Не могу вам, товарищ Махно, советовать, ехать вам сейчас на Украину чи ни. Бо сильно там опасно! Сами решайте. Но если поедете, то знайте: революция не терпит сентиментальности». Это, конечно, по-ученому. А по-нашому, по-простому, это значить, что надо сничтожать оккупантов, гетьманцев, панов и другую всяку сволоту под самый корень! Крови не бояться! Жизни не щадить! Ни вражей, ни своей!
Все более пронзительным становился взгляд Махно. Он и сам уже искренне поверил в то, что такая встреча произошла, и как бы заново переживал ее.
