Поводырь порой оставлял слепого одного и выходил на улицу, тянувшуюся вдоль вала к реке Полтве и к домам иезуитской коллегии, но тут же вскоре возвращался. Он рассказывал слепому о виденном, садился рядом с ним, подпевал, а затем снова уходил, уже в противоположную сторону, внимательно присматриваясь к прихожанам, особенно к женщинам.
На первый взгляд эти прогулки подростка могли показаться естественным желанием согреться на морозе, хотя на нем и его нищем были теплые полушубки русского покроя, поношенные меловые шапки и юфтевые сапоги.
Но внимательный наблюдатель обязательно заметил бы, что подросток не только пристально присматривается к идущим в церковь женщинам, но и следит за всем вокруг, стараясь сохранить видимость детской беззаботности. Конечно, он по шарахался в сторону при появлении какого-нибудь представительного шляхтича или жолнера. Такие солидные люди, как правило, шли по стороне улицы, противоположной церкви Трех святителей. Внимательный поводырь это заметил и рассказал слепому.
- Наверное, католики, - вслух подумал слепой, - спешат в свой костел Бернардинов или Босых кармелитов.
- Костелы эти, дядя Федор, вон за тем городским валом находятся. А возле реки только стены, какие-то недостроенные стоят, - рассказывал мальчик и снова уходил, время от времени похлопывая рука об руку, чтобы согреть их.
Когда священник провозгласил "достойно" и запел хор, а нищие стали креститься, громко приговаривая "достойно и праведно есть", мальчик поспешил к слепому. Продолжая похлопывать руками, теперь уже, очевидно, для отвода глаз, он шел быстрее, чем обычно. Даже слепой почуял в походке своего поводыря какую-то нервозность.
- Что случилось, Мартынко? - спросил слепой, оборвав свое монотонное пение.
- Тот самый поляк, дядя Федор! - бросил ему Мартынко, не останавливаясь.
- Что?
- Снова остановился... присматривается к вам...
- Какой он из себя? - расспрашивал Богун, торопливо вынимая из миски щедрые подаяния мирян.
- Таких лет, как и вы, но поляк... Усы пышные, в стареньком кунтуше, наверное, панский... Он идет через дорогу к воротам...
- Ну, пошли... "Достойно и пра-аведно...", - начал Богун, следуя за своим поводырем. - Если меня схватят, беги, Мартынко, спрячься у бедных людей, живущих за валами... Удирай на Сечь...
- Матка боска, не пан ли Карпо это?.. - услыхал Богун позади себя, и в тот же момент какая-то непреодолимая сила остановила его. Сильно забилось сердце в груди, голова кругом пошла от неожиданно нахлынувших воспоминаний.
- Броней? - невольно сорвалось с губ, как вздох.
- Да, да... Езус Христус!.. Я, пан Карпо. Я Бронек, тей самый Бронек...
Услышав эти дружелюбные возгласы, Мартынко оглянулся. Его "дядя Федор" по-братски обнимался и целовался с тем усатым поляком в стареньком, но, очевидно, с панского плеча кунтуше. Мальчик осторожно приближался к этим двум мужчинам, которые что-то бормотали, прижимаясь друг к другу, как родные. По их щекам катились слезы.
- Мартынко! - наконец вспомнил Богун о своем поводыре и окликнул его. Мартынко, сынок, иди-ка сюда... Это дядя Бронек, он был у Наливайко отважным разведчиком и добрым братом!.. Вот так встреча, брат мой! Думал ли, гадал ли я... Ведь в последний раз... Кажется, в последний раз мы виделись с тобой, друг, в Варшаве, когда я еще был зрячим...
- Да. В тот день один кровожадный зверь пана полковника глаз лишил, будь он проклят на нашей земле!..
- Оставь об этом, Бронек... Пойдем лучше отсюда, хотя бы в корчму какую-нибудь, вон туда подальше, за город. Нельзя мне разговаривать с людьми на улицах родных городов и сел... А ты еще и поляк... Ну и встреча, Мартынко, искали одно, а нашли целый мир!
- Но к чему нам эта корчма, мой брат, - есть у меня дом, жена, дети, вот там за костелом Босых кармелитов. Такого гостя я не уступлю самому почтенному корчмарю!..
Богун выпустил Бронека из объятий, печально покачал головой и вытер слезы. Совсем тихо, скорбным голосом, произнес:
- Изгнанный я, мой Бронек! Не Карпом, а Федором называют теперь меня, и в этот дальний край я пришел, рискуя своей головой, разыскивая мать моего хлопчика Мартынка, которую он уже давно не видел...
- Изгнанник? - с неожиданным восхищением переспросил Бронек. - Так это же наша гордость, сто крот дяблов! [сто чертей! (польск.)] Федор? Бардзо добже, хорошо, пан Федор. Я тоже изгнанник, осужденный... Называюсь теперь Вацлавом, Вацеком. Тот кровожадный зверь стал плохо видеть, и я молюсь пречистой деве, чтобы он поскорее ослеп и не видел, как Бронек с паном полковником будут смеяться над ним и благодарить бога или дьявола за справедливость...
- О, вижу... еще есть порох в пороховницах... Ну что же, веди, брат Вацек, веди в свой дом, будь хозяином незрячего гостя... Э-эх, Бронек-Вацлав!.. - И, горько усмехнувшись, умолк поседевший казак Богун Федор.
6
Бронек жил в собственном доме в северо-восточном предместье. Он был членом цеха каменщиков города Львова и сейчас работал каменотесом на строительстве большого костела при коллегии иезуитов.
