— Вздохнули, собрались в комок, — сказал ведущий.
«Ах» — выдохнули дамы, лежащие на полу, и враз все сели.
Кружилась пластинка. Занятия кончились, пора было подниматься с пола.
Морской прибой шумел неровно и тревожно. Волны со злостью набрасывались на прибрежные валуны и скалы, но в бессильной ярости разбившись о них, жадно стекали тонкими струйками…
Резко повернувшись на бок, Коноплянкин открыл глаза — тазик, стоявший под батареей, был полон. Ручейки текли по светлому паркету. Капель из новенькой батареи звонко выстукивала победную песню.
Коноплянкин взметнулся с тахты, тренированным движением схватил тазик, ногой двинул под батарею трехлитровую кастрюлю, промчался по коридору, выплеснул воду в унитаз, устало вернулся и с неприязнью посмотрел на спокойно спавшую жену.
За сегодняшнюю ночь он проделывал эту процедуру уже четвертый раз.
Светало. Он лег на тахту, уставившись в потолок, и вдруг заметил на нем увеличивающееся мокрое пятно.
«Эх, Спинычев, — вздохнул Коноплянкин, — хорошо спишь».
Он поднялся, постучал по батарее столовой ложкой. Гулкое эхо троекратно повторило звук шагов пробежавшего по своему коридору Спинычева.
«Стареет, — подумал Коноплянкин, — тихо бежит. Что делать, уж скоро на пенсию. Новую квартиру вовремя получил».
Коноплянкин удовлетворенно зажмурился, вспомнив, как ему повезло.
«Стоял на расширение, и вот, пожалуйста, — новенькая, двухкомнатная, не забыли Коноплянкина. Полуторку сдал, двухкомнатную получил. У Спинычева другое дело: тому сдавать нечего было — у тещи жил. А его, Коноплянкина, ценят. Как-никак, ведущий специалист, молодой, перспективный, на все руки мастер: шефу дачу в саду по спецпроекту построил, теперь шеф все приезжающие комиссии к себе на дачу приглашает. Есть что показать».
— Да, — вздохнул Коноплянкин, — а вот батареи сменить помочь не может. Говорит: «Наш трест дом сдавал, ремонтировать тоже трест будет, сразу всем нашим поменяем».
«Нашим», — Коноплянкин скрежетнул зубами, вспомнив третьего, кому в этом году повезло, — Цветочкину. И ведь надо же, на другой день, как вселилась, пришла в отдел и всем растрезвонила, что он ее затопил. Да ее утопить мало!».
Коноплянкин в ярости подтянул одеяло.
«И ведь это надо же, мало того, что на работе этажом ниже сидит, так еще и квартиру этажом ниже получила. Сверху контролирует Спинычев, снизу Цветочкина. Теперь весь отдел знает, как он, Коноплянкин, живет. Вчера шел домой, так этот Спинычев со своего шестого этажа на весь двор начал выяснять, где он, Коноплянкин, лимонов достал. Как будто об этом кричат. Эх, угораздило, — Коноплянкин тяжело вздохнул, — с сотрудниками в одном подъезде… Нет, это невозможно! Поменяюсь…».
Коноплянкин, устав от тяжелых мыслей, прикрыл глаза.
Зловеще звякнула батарея.
«Цветочкина стучит!» — мелькнула страшная мысль.
Коноплянкин взвыл. Трехлитровая кастрюля была полной. Ручейки текли по светлому паркету.
Жизнь продолжалась.
— Алло! Это Роза? Нет? А кто? Нина? Ах, это вы, Борис Петрович! Как я вас сразу не узнал? Тут не то, что вас, родную; мать скоро не узнаешь.
Что почему? Сыночек у меня такой, весь слух отшибет.
Как это как все? Это, может, ваш как все, а мой музыку сильно любит.
Конечно, неплохо, у нас теперь не квартира, а дискотека — ритмы, блики…
Что? Вы не знаете, что такое светомузыка?
Это почти как у нас на оперативке в конце месяца: начальник сборочного цеха — красный, начальник литейного — желтый, представитель поставщиков — зеленый, и все кричат — шум, грохот.
Что? На дачу советуешь почаще ездить, отдыхать? Спасибо, дорогой. Машина в ремонте, а то ездил бы.
Почему? В аварию попал вчера на перекрестке.
Все знаю, все по правилам… На зеленый ехал, на зеленый…
Только на всех четырех светофорах зеленый свет горел. Вот все и ехали, куда кому надо — кто на дачу, кто с дачи.
Не бывает?
Представь себе — было.
Почти как у нас на оперативке — литейный цех детали давал, поставщики привозили, сборочный собирал — а плана нету.
Почему?
А потому что, как на том перекрестке — все ехали, кому куда надо, и никто ничего не регулировал.
Не бывает? А вот было, было, не я один свою машину побил.
Подожди, входной звонок, дверь открою, наверно, сын с друзьями пришел.
Алло! Борис Петрович! Пока. Милиция пришла.
Не знаю зачем. Сына спрашивают. До свидания. Потом позвоню.
Заходите, товарищи, с аварией я уже в ГАИ разобрался, машина в ремонте.
Что? Включить светомузыку? Так я не умею. Сына это. Сами включите?
Ну, пожалуйста, а вы что, к сыну на дискотеку? Нет? Странно…
Ну вот, включили — завыло, замигало.
Красный, желтый — почти как на перекрестке, зеленого только нет.
Что? Не может быть, чтобы с тех светофоров снято.
Сумел-то как?
Он большой у меня — 16 лет, не понимает, что ли, что с одним зеленым на перекрестке нельзя?
Не думал об этом? А о чем думал?
Музыку он любит, очень любит.
Так точно с тех светофоров?
И что теперь?
Суд разберется?
Может, штрафом обойдемся?
8 машин попало в аварию на том перекрестке?
Мне, казалось, больше.
Ах ты сынок, меломан…
А красиво мигает: красный, желтый…
