Когда я глянула на часы, глазам своим не поверила – половина третьего ночи! Вот заработалась. Я отползла от стола, выпила стакан молока и повалилась спать. Ночью мне приснился ужасный сон. Как будто я сижу в тюрьме и ко мне на свидание приходит бабушка. Она стоит за стеклянной перегородкой, в которой нет никаких отверстий, и что-то мне говорит, а я не слышу. Я пытаюсь прочитать по губам, но бабушка вдруг начинает таять в воздухе. Я кричу, зову ее, бьюсь о толстое стекло, но напрасно – бабушка исчезает. Я проснулась в ужасе. И только осознав, что это был сон, немного перевела дух. Неужели вещий сон? Неужели бабушка умирает? Мне иногда снятся вещие сны. Достаточно вспомнить постоянно повторяющийся сон про эстафету. Он был вещим, как показала жизнь. И прежде тоже такое бывало. Звонить ни свет ни заря в больницу я не могла, тем более там у них еще на два часа раньше, чем у нас. Я встала, побродила по чужой квартире, совершенно не понимая, что предпринять. Я даже сесть за рукопись не могла. Нужна бумага, а где ее купишь в такую рань? Черт, а ведь если у Эммы первая глава занимает сто страниц, то сколько же во всем романе? И если его переписывать, что потом делать с рукописью? У меня же отвратительный почерк. Отдавать еще кому-то? Иначе как я покажу свою работу Эмме? Хорошо бы, наверное, купить компьютер, но ведь надо уметь с ним обращаться.
Решено, я куплю себе маленькую пишущую машинку. Электрическую, на них легче работать, тем более деньги у меня есть. Я помню, кажется, кто-то говорил, что купил такую машинку за семьдесят или восемьдесят долларов. Вполне могу себе позволить, тем более что с детства умею печатать, – правда, всего четырьмя пальцами, но это неважно. Я на стареньком, еще трофейном, «Ундервуде» своего деда печатала для папы разные статьи. Эта дельная мысль немного исправила мне настроение. Машинка в любом случае пригодится.
Я действительно купила симпатичную немецкую машинку, а к ней два картриджа, бумагу и поспешила домой. Первым делом я набрала телефон арадской больницы, но там никто почему-то не брал трубку, Я ждала, ждала, а потом механический голос что-то произнес на иврите. Я набрала еще раз – и все повторилось. Мало ли, может, у бабушки сейчас процедуры, и, если бы что-то случилось, мне бы позвонили, наверное. Успокоившись немного, я открыла машинку, разобралась с техническим руководством и попробовала печатать. Сплошное удовольствие! Я едва касалась клавиш, никаких усилий это не требовало. Нашла себе подходящую игрушку всего за семьдесят пять долларов. Почему-то я была уверена, что с Эммой у нас все получится. Первые фразы романа выглядели так: «По Тверскому бульвару в центре Москвы шла красивая женщина. У нее были длинные ноги, длинные ресницы. Она была блондинка». Я написала: «По Тверскому бульвару шла красивая длинноногая блондинка». Что ж, если и дальше из трех фраз можно будет делать одну, то первая глава займет уже не сто страниц, а от силы тридцать – тридцать пять. Интересно, Эмма будет настаивать на сохранении объема или нет? Мне кажется, что нет, не будет, ведь она это не из-за денег делает, и потом, я сумею ей объяснить, что краткость – сестра таланта. Через два часа я в изнеможении отвалилась от машинки. У меня были готовы четыре страницы. И ощущалось глубочайшее моральное удовлетворение. Я с этим справлюсь. Более того, мне было безумно интересно. Я чувствовала себя скульптором, отсекающим лишнее от глыбы мрамора. Стоп, эта глыба далеко не мрамор, но все же из нее можно высечь нечто такое, что не будет вызывать омерзения. Для начала и это неплохо. Я встала, прошлась по квартире, полила цветы, выпила чаю с бутербродом и вернулась к машинке. Почему-то у меня было ощущение, что вот это – мое дело. Сидеть за машинкой и что-то сочинять…
Вдруг позвонил Тарас:
– Как жизнь, подруга?
– По-моему, у меня получается!
– Такое ликование в голосе, надо же! А я вот что хотел тебе сказать: я сделал портрет, не хочешь взглянуть? По-моему, это шедевр!
– Конечно, хочу!
– Тогда приходи быстро, жду!
– Тарас, а можно я принесу первую страничку, мне надо кому-то показать…
– Валяй!
Я побежала к Тарасу, захватив с собою листок Эмминого текста и свой.
Тарас встретил меня торжественно:
– Сначала портрет, а Эммины какашки потом! Закрой глаза и дай руку.
Я подчинилась. Он ввел меня в мастерскую:
– Открывай!
– Боже мой, это я?
Передо мной был действительно шедевр! С портрета на меня смотрела удивительная женщина.
Вроде бы это я, мои волосы, мои глаза, мое платье, но я таращилась на нее как на незнакомку. Эта незнакомка была удивительно хороша собой. И загадочна.
– Ну как? Довольна? – потирал руки Тарас.
– Нет слов, но только это не я.
– Ты, голубушка, ты! Просто ты себя такой еще не знаешь. Ты ведь, насколько я понимаю, начала новую жизнь, и в этой новой жизни ты именно такая…
– Тарас, вы гений! Я всегда считала, что совершенно нефотогенична.
