— Тогда вина, — решила Раиса, — пить-то ты не горазд.
— Почему это ты решила?
— Да уж вижу.
Раиса разговаривала с ним тоном старшей: покровительственно и чуть насмешливо.
— Много на себя берешь, — сказал Борис.
— Где уж там много, — она посмотрела на него, как тогда, в магазине, заискивающе и просяще.
Борис отвернулся и, приподняв занавеску, стал вглядываться в сумерки за окном.
— Если будет машина, услышим, не беспокойся. Только ее сегодня не будет, — в голосе Раисы опять послышалась насмешливая нотка.
— Так чего же тут сидеть, если не будет, — Борис сделал движение к двери.
Раиса преградила ему дорогу.
— Не уходи. Поужинаем, тогда пойдешь. Уже все равно стемнело — что сейчас идти, что потом. Потом даже лучше, луна выглянет.
— Какая сейчас луна? — возразил Борис.
— Ну все равно светлей станет.
— Ладно, — Борис сел на табурет, — давай поужинаем. — Он ощутил голод и вспомнил, что сегодня не обедал.
Раиса поставила на стол бутылку массандровского портвейна.
— Наливай, — сказала она. — Мне полстакана, себе полный.
— Почему это мне полный? — насторожился Борис.
— Ты же мужчина. Наливай, наливай.
Борис налил ей полстакана, себе немного побольше. Раиса подняла стакан.
— За что выпьем?
— За что хочешь.
— Давай выпьем за нашу дружбу.
— Давай, — согласился Борис.
Она выпила залпом, сморщилась и поспешно ткнула вилкой в огурец.
— Ты, я вижу, пить тоже не умеешь, — заметил Борис.
— А ты не гляди, пей себе.
Он выпил. Поставил стакан, усмехнулся: знай, мол, наших.
От вина Борис опьянел сильней, чем утром от водки. Стало ему легко и весело, подумалось: «Хорошо, что не ушел, тащился бы сейчас по мокрому берегу…»
— Чего же это ты, две недели в бригаде, а ко мне в гости ни разу не пришел? — спросила Ганса.
— Говорил же — времени не было.
— Уж так и не было?
— Так и не было. А ты и без меня не скучала.
— Может, и скучала, откуда ты знаешь?
— Знаю.
— Что ты знаешь?
Не глядя в лицо девушке, Борис ответил:
— Рассказывали…
— Что рассказывали? — Раиса смотрела на него прямо и требовательно.
— Про шоферов…
— Что про шоферов?
— Ну, что ты с ними…
— Что я с ними?
Борис вздохнул и, глядя в стол, сказал:
— Меня это не касается.
— Эх ты! — в голосе девушки была такая горечь, что Борис поднял голову.
В глазах у Раисы стояли слезы. Или ему только показалось, и то был злой блеск?
— Эх, ты! — повторила Рапса, но уже совсем другим тоном. — Сплетни собираешь?
— Ничего я не собираю.
— А мне начихать, пусть треплются. Пусть! Ни перед кем я отчитываться не обязана. — Стукнув горлышком о стакан, налила себе вина, выпила и с прежней злостью сказала: — Один раз живем…
Борис ковырял ногтем клеенку на столе.
— Чего молчишь? — спросила Раиса.
— А чего говорить-то?
— Обругай меня, что ли!
— За что?
— За все.
— Кто я тебе, чтобы ругать?
— Это правда, — она горько усмехнулась. — Ну, кто ты мне? Никто. Так, прохожий… Чаю хочешь, прохожий?
Борис обрадовался, что можно переменить разговор.
— Хочу, если это нетрудно.
— Нетрудно, камыша хватает.
Раиса встала и пошла греть чайник. Борис пересел к приемнику, включил и стал крутить ручки. Обрывки мелодий, разноязыкая речь, тихие шорохи и назойливое жужжание… И вдруг знакомая мелодия: тонкой ниточкой вьется лейтмотив. За мелодией иногда возникает громок, еще далекий, едва слышный…
Вошла Раиса, поставила чайник и потянулась к приемнику.
— Выключи эту симфонию, сейчас пластинки покрутим, у меня есть…
Борис придержал ее руку.
— Подожди, давай послушаем. Это Шостакович.
На высокой ноте, вибрируя, как далекие детские голоса, плакали скрипки. Раиса сидела прямая, напряженная, широко открытыми глазами смотрела на приемник, словно видела его в первый раз. А скрипки плакали с такой проникновенной силой, что сердце разрывалось от горя.
Музыка умолкла, и Борис резко повернул ручку — выключил приемник.
— Ну, как, понравилось? — спросил он.
— Понравилось, — Раиса перевела дыхание. — И откуда ты все это знаешь?
— Я же не первый раз слушаю. Отец любил симфоническую музыку, брал меня на концерты, а когда ужа не вставал, мы вместе слушали по радио.
— Ты любил отца?
— Да.
— Счастливый!
— Какое же тут счастье — он же умер.
— Все равно счастливый: у тебя был отец, ты его любил… Ой, — вскочила Раиса, — про чай-то забыли! Давай пить чай.
Они пили чай с болгарским джемом, потом танцевали под радиолу — топтались на «пятачке» между столом и кроватью. Борис бережно держал Раису за талию, а она клала ему голову на грудь или прижималась всем телом. Тогда у него начинало гулко стучать сердце и потели ладони.
И никуда он в эту ночь не ушел.
Рано утром, с первой машиной, Борис уехал на рыбозавод к дяде. И вернулся рано утром, через сутки. Погода за ночь резко переменилась, от ненастья не осталось и следа. Под голубым небом голубело притихшее море, остатки туч уходили за горизонт.
Раиса будто ждала его: как только он выпрыгнул из кузова, она вышла из дому, помахала рукой и побежала к Борису.
— Идем завтракать, — позвала Раиса, глядя на него сияющими глазами.
— Я уже завтракал.
— Все равно идем.
