После обеда Борис закурил и побрел на берег: он любил, развалясь на носу вытащенной из воды байды, глядеть на море, на небо, пускать дым колечками и мечтать о всякой всячине. О том, например, как он купит подарки — маме и сестренке. Галинке шерстяной свитер — красное с черным — присмотрел в магазине при рыбозаводе. Что купить маме, окончательно еще не решено. Скорее всего туфли. Хорошие туфли на среднем каблучке: высокий мама не носит, у нее ноги болят. И еще он привезет денег. Скажет: «Мама, возьми на хозяйство».
На этот раз мысли текли бессвязные, неуловимые. Не хотелось ни о чем думать, и Борис просто смотрел на море. В стороне от первых ставников, в маленькой лодке, которой тут пользовались редко, сидел Семка: хорошо была видна его пестроклетчатая рубаха. «Ишь, куда его занесло», — лениво подумал Борис.
Семка что-то тянул из воды. «Вентерь», — сообразил Борис и стал приглядываться. Он знал: никаких орудий лова там не стояло. Откуда же вентерь? Что за вентерь? На зрение Борис не жаловался и сейчас, когда стал смотреть внимательно, разглядел не только вентерь, но и мешок, в который Семка складывал рыбу. Почему в мешок? Обычно рыбу кидали на дно лодки.
Закончив свое дело, Будько погнал лодку к берегу, но не к байдам, а левее, туда, где камыши стояли к воде ближе всего. Борис поднялся и пошел к Семке навстречу. Помог вытащить лодку и спросил:
— Что-то ты делаешь?
— В гребле тренируюсь, на соревнованиях выступать собираюсь.
— А вентерь там откуда?
— Какой вентерь?
— Из какого ты рыбу выбирал.
— Черти водяные поставили.
— Ты мне басни не рассказывай.
— А ты не лезь не в свое дело, — озлился Семка, — топай мимо.
— Браконьерствуешь, значит?
— Не твое собачье дело.
— Как это не мое?
— Ты мне кто? — Семка подошел к Борису вплотную.
— Как кто? — удивился Борис. — В одной бригаде работаем.
— Ты за меня мою работу делал?
— Нет, но…
— Ну и катись отсюда! — Семка взвалил мешок на спину и пошел в камыши.
Борис сделал за ним следом несколько шагов и остановился в раздумье.
— Семен, — не очень уверенно крикнул он, — я бригадиру скажу!
Семен не обернулся и не ответил.
Борис медленно побрел к дому. «Надо было отобрать у Семки рыбу, — думал он, — и отнести мешок бригадиру. Но ведь он бы не отдал! Значит, пришлось бы с ним драться?»
Подходя к общежитию, Борис уже почти убедил себя, что надо было драться. Но тут в голову пришла мысль: неужели в бригаде никто не знает об этом Семкином вентере? Ведь у всех же на виду, и осматривал он его не темной ночью, а среди бела дня, не таясь.
Лукьян Егорович сидел ла кровати, навалясь грудью на стол, заполнял какой-то бланк.
— Ага, сидай, — кивнул он на табурет.
Борис сел.
— Лукьян Егорович…
— Ага, слухаю…
— Семка рыбу выбирает из вентеря.
Бригадир поднял голову.
— Из какого вентеря?
— Не из нашего. Левей первых ставников какой-то вентерь стоит.
Лепко поморщился, потер небритый подбородок.
— Про тот вентерь мне известно, — сказал он, — то его, Семкин вентерь.
— Как же так, Лукьян Егорович?..
— Ты кажешь, незаконно? Точно, не положено Семкиному вентерю там стоять. — Бригадир вздохнул, поглядел в окошко. — А он стоит… Понимаешь, какое дело: четверо сестер у Семки, мал мала меньше. Мать недужная, и один в семье он кормилец…
— Это, конечно, понимаю, — сказал Борис, — только вот как-то не укладывается… Вот если бы мы в магазине работали, а Семка носил домой сахар, крупу…
— Ну, чего ты равняешь, — перебил Лепко, — то магазин, а то море. Там каждый грамм на учете, а тут рыба несчитанная.
Борис смотрел в пол, ему было стыдно от этого разговора, от своей беспомощности, от неумения сказать что-то веское и неоспоримое, что он в себе чувствовал.
— В общем такое дело, — вдруг переменил тон бригадир, — вентерь тот мы снимем, хай ему трясцы, тому вентерю. Дяде ты ничего не говори…
— Да что вы! — воскликнул Борис, обрадованный неожиданно легкой победой. — Я и не собирался…
— Не подумай — от испугу, — Лукьян Егорович не глядел на Бориса, — из уважения к Пантелеевичу прошу. Скажешь — надо будет ему меры принимать, а то дело невеселое — принимать меры. Мы сами примем. Уразумел?
— Конечно, — ответил Борис. Давая выход радости, встал, щелкнул каблуками и по-военному выпалил: — Разрешите идти?
— Идите, — бригадир посмотрел на него и невесело усмехнулся.
Радость Бориса была недолгой. Вечером он заметил, что в общежитии посматривают на него косо.
Приехал на своем гремучем мотоцикле Генка, Аннушкин муж, как обычно навеселе. И с собой, видимо, он привез выпить, потому что у Семки после его появления глаза замаслились и рыжеватая прядка приклеилась к потному лбу.
Приятели уселись на Семкиной кровати, закурили.
— Скажи, Сема, не перевелись еще сексоты на белом свете? — проговорил Генка громко.
Все услышали и насторожились.
— Не перевелись, — подтвердил Семка, — скризь свой сопливый нос суют.
— А если по этому носу? — Генка двинул кулаком, нанося удар воображаемому противнику.
— Не миновать, — многозначительно отозвался Семка.
