Медленно переставляя ноги, Вера поднялась в спальню, где на кровати ее ждала подруга. Помолчали. В солнечном свете, пробивающемся в комнату из-за сдвинутых штор, Александра выглядела плохо. Это поразило Веру до глубины души. Разумеется, любой человек имеет право выглядеть плохо, когда весь мир летит в тартарары. Но только не Александра. Все они изрядно себя запустили, чего уж греха таить. Волосы, которые Шер советовал им еще какое-то время не мыть, прикрывали косынками и платочками. Грязные ногти чистили какое-то время втихаря вилкой, потом перестали. Все чаще Вере казалось, что она чует сладковатый запах давно не мытого тела, но она уже не давала себе труд разобраться, от нее он исходит или от собеседника. Но Александра! Она ни разу не позволила себе оскорбить чужой взгляд не то что грязью – даже выбившейся прядкой. Всегда чистая кожа без следов усталости, всегда подтянутые, не набрякшие веки. И вдруг Александре будто стало все равно, и она махом вернула себе все годы, которые так умело скрывала. Еще пару часов назад она была холеной, ясноглазой Александрой, и вдруг взгляд потух, а кожа стала вялой.
– Ну что? – устало спросила подруга и, поскольку Вера молчала, ответила сама: – Все подтвердилось.
– Да.
– Тесты иногда врут.
– Меня осмотрел Шер.
– Зачем ты ему рассказала?
– Он сам обо всем догадался и предложил помощь.
– Отбрехалась бы. Мы же договорились, никто ничего не должен знать.
– Он будет молчать.
– Хотя, – Александра покачала ногой, – ты права, рано или поздно нам пришлось бы все ему рассказать. Операцию может сделать только он. Господи, как неудачно получилось. Как же так, Вера? Ты хоть понимаешь, чем чревато твое состояние?
– Я вполне отдаю себе отчет в том, что произошло.
– Ну хорошо, хорошо, извини за резкость, – Александра обняла подругу, уложив ее голову себе на плечо: – Все будет замечательно. С нами врач. Он поможет. Я с тобой. Милая, я всегда буду с тобой. Все образуется.
Вера освободилась из объятий и села на кровать. Александра принялась расхаживать туда-сюда.
– А что говорит Шер? Операцию надо делать срочно или имеет смысл подождать? Он может провести ее прямо здесь? Ах, дорогая, столько хлопот! Тебе, наверное, трудно собраться с мыслями. Помни об одном – я всегда тебе помогу.
– Мы с ним не говорили об операции.
– Напрасно. Зачем тянуть?
– Я еще не решила, хочу ли я ее делать.
Александра остановилась так резко, будто натолкнулась на стену, открыла рот, щеки ее стала заливать краска:
– В смысле? Ты хочешь сказать, что не решила,
– Я не решила, буду ли я делать ее вообще. И, судя по выражению твоего лица, ты поняла меня правильно.
– Дорогая, – Александра осторожно подбирала слова, – я знаю, что гормоны – ужасная вещь. Они заставляют тебя думать криво.
– Я не думаю криво. Я просто пока ничего не решила.
– Твое состояние диктует тебе неправильные мысли!
– Алекса, пожалуйста, не говори: «состояние». Давай называть вещи своими именами. Я беременна. Не надо говорить о беременности как о смертельной болезни.
– Дорогая, ты же знаешь, будь в городе спокойно, я бы первая тебя поздравила. Я бы устроила тебя в приличную клинику. Создала условия, пригласила лучших врачей. Я бы все для тебя сделала. Просто сейчас я ничего не могу. Не стоит произносить «беременность» с такой романтической интонацией. Романтику растоптали. Кругом болезнь и смерть. Мне продолжать?
– Нет. Я знаю, рожать ребенка сейчас – самоубийство и грех.
– Зачем же так жестко? Скажем, это не очень… целесообразно.
– Не могу я относиться к ребенку как к раковой опухоли, которую нужно удалить. Я ждала беременности столько лет. Я отчаялась, смирилась. И теперь мне ее послали.
– Не привыкай думать о нем как о ребенке.
– Это ребенок! И никто, кроме меня, не будет решать, жить ему или умереть. Я даже тебе не позволю им распоряжаться.
– Вера! Вера! Окстись. Ну какой ребенок! Тебе сорок. Чтобы выносить, тебе нужен стационар и специалисты. Ты не сможешь кормить его грудью. А у нас нет ничего. Ни пеленки, ни распашонки.
– Все можно найти. Шер сказал, шансы родить есть. Зачем ты отговариваешь меня от того, чего я хочу больше всего на свете?
– Я, конечно, сейчас кажусь тебе стервой, но я просто мыслю здраво. Когда улягутся первые ахи-охи, начнется бесконечная борьба. Каждый чих ребенка будет проблемой. Вырастить его здоровым в таких условиях… неужели ты считаешь, что это реально? А шум! Шум, который поднимают дети? Об этом ты подумала? Младенцы визжат, Вера. И ты знаешь, кого могут привлечь их крики. И «самоубийство», как ты назвала рождение ребенка, быстро превратится в убийство. А ты эгоистично говоришь – рожу и все, никого не спрошу. Ты тут не одна.
– Эгоизм? Ты говоришь мне об эгоизме? Ну, знаешь… Кажется, кто-то эгоистично хочет помешать крепкой еще бабе родить младенца… Как ты думаешь, много ли в городе младенцев? Вместо того чтобы позитивно посмотреть на случившееся, ты требуешь, чтобы я сделала аборт.
Александра встала. Розовые пятна на ее щеках уже стали красны:
