Один из сфексов попытался было восстановить порядок, преградив путь паникерам, но тотчас за это поплатился. Сразу несколько сородичей набросились на него со всех сторон и почти мгновенно разорвали на части, с хрустом оторвав конечности и отшвырнув выпотрошенную оболочку.
Может, не так уж сильно они и отличаются от нас, подумала Холера, наблюдая за этим. А может, они перенимают наши привычки, как уже переняли тела. Становятся все более и более человечными. Бедные блядские букашки. Они даже не представляют, каких омерзительных привычек им еще предстоит нахвататься, чтобы стать ближе к людям…
В каменном ложе улья открывалось все больше трещин. Некоторые из них изрыгали лишь пар и облака пыли, другие взрывались гейзерами кипящей воды. Должно быть, в трубах бывшей котельной скопилось порядочно влаги, которую не успели слить, и теперь она извергалась наружу кипящим дождем, обваривая мечущиеся тощие тела и заставляя пергаментную кожу лопаться и расползаться кровавыми пузырями.
Тем, кого застигли обломки, едва ли приходилось легче. Беснующийся демон обрушил на улей всю артиллерию Ада. Мелкая щебенка играла роль картечи, выкашивая сфексов целыми группами или превращая в трепещущие на земле сухие свертки. Валуны и булыжники походили на снаряды осадных орудий, вминая в землю тех, кто не был достаточно поспешен. Неровные куски каменной кладки падали с небес, размеренно бомбардируя улей и превращая ажурный узор его ходов в бесформенное пузырящееся месиво, окутанное раскаленными вуалями пара и земляной пыли.
Так могла выглядеть битва при Лютцене в славном семнадцатом веке, подумала Холера, возбужденная настолько, что едва не прокусила губу. Когда верховный имперский чернокнижник фон Валленштайн, прозванный после взятия Нюрнберга Альбрехтом-Свежевателем, обрушил на полчища шведских пикинёров силы восьми союзных ему адских баронов вместе с их легионами. Согласно имперским реляциям битва длилась два дня и ночь, но это было не совсем так. Битва при Лютцене длилась всего час. Все остальное время демоническое воинство фон Валленштайна пировало на поле боя, собирая причитающуюся ему по договору плату. Из агонизирующих тел своих врагов демоны сооружали огромные изуверские скульптуры во славу адских властителей, плескались в фонтанах из крови и желчи, шили себе парадные облачения из кожи еще живых, а сдавшихся по доброй воле превращая в чудовищных монструозных круппелей.
Говорят, пиршественный стол, оставленный ими, был столь обилен, что через три дня на сладкий запах некроза туда стянулись все фунги из Лейпцига и его окрестностей. Они пировали на поле боя еще несколько месяцев, подъедая богатые подношения, и в скором времени разжирели настолько, что не могли даже сдвинуть с места свои распухшие, пронизанные прожилками мицелия[11], тела. Окрестным земледельцам даже пришлось просить помощи у оберов, чтоб те прислали солдат с ртутными газами…
Единственными существами, сохранившими спокойствие в час апокалипсиса, оказались люди-бурдюки. Они безмятежно глядели на рушащиеся сверху пласты камня, так, точно те были щепками, что дети озорства ради кидают с верхних этажей. На их лицах не было ни страха, ни осознания своей участи. На них, кажется, не было вовсе ничего кроме легкой сытой задумчивости. Уж эти точно не устремятся прочь, даже если бы были в силах подняться на давно атрофировавшиеся ноги, превратившиеся в рудиментарные усики на слизких, бугрящихся жиром, телах. Они давно воспринимали себя частью улья и были готовы разделить его судьбу.
На глазах у Холеры сразу трое или четверо сфексов бросились к ближайшему бурдюку и принялись растирать его своими сухими лапками, пытаясь своротить с места. Тот даже не пытался облегчить им работу, лишь задумчиво наблюдал за потугами, его чудовищно растянутый рот, похожий на жаберную щель огромной рыбы, напоминал огромную улыбку.
Участь этих живых пузырей была печальна. Вывороченная из потолка гранитная плита обрушила прямо на кормильную камеру каскад острого каменного крошева, слизавший, точно лавиной, все живое. В жутком грохоте демонического гнева их кончина была беззвучна и почти незаметна. Они попросту полопались, как переспевшие виноградины, выплеснув из сморщившихся кожных покровов сгустки белесо-желтого рыхлого жира, в котором невозможно было даже рассмотреть костей.
Ну и дрянь…
Не удержавшись, Холера отвела на мгновенье глаза.
— Ох, дьявол меня разъеби! — Ланцетта была возбуждена открывшимся им зрелищем настолько, что горели глаза, — Ну и разожгла ты пламя, сестрица! Это похоже на пожар в борделе, только мандавохи бегут впереди всех!
Холера покачала головой, с удовольствием ощутив, что та, как будто, уже не собирается развалиться на части.
— Нет, пожар в борделе выглядит совсем иначе. Можешь мне поверить, я пережила три.
