Холли полностью

Он четыре года изучал латынь в средней школе и получил награду – первое место, а не второе – за двухстраничное эссе, написанное на этом языке. Эссе называлось «Quid Est Veritas – Что есть истина?» Несмотря на решительные, почти резкие возражения Шарлотты, Холли сама два года – столько длилась программа – изучала латынь в старших классах. Она не блистала, как её отец в те дни, когда ещё не стал продавцом, но училась на твёрдую «А»[74], и она по-прежнему помнила, что tristis puella означает «грустная девочка», а bella siderea – «звёздные войны».

Теперь Холли думает – и ей это ясно, как день – она выбрала латынь как способ сблизиться с отцом. И он потянулся ей навстречу, разве нет? Посылал открытки из таких мест, как Омаха, Талса и Рапид-Сити.

Стоя в пижаме на коленях перед нижним ящиком стола, Холли перебирает эти немногие остатки своего прошлого tristis puella, думая, что исчезла даже та последняя открытка. И её не украла мать (полностью вычеркнувшая Ховарда Гибни из своей жизни), а потеряла сама Холли по глупости, вероятно, во время переезда в эту квартиру.

Наконец Холли находит открытку, застрявшую в задней части ящика. На лицевой стороне изображена арка «Гейтуэй» в Сент-Луисе. Сообщение, без сомнения написанное ручкой «Рэй Гартон Фарм Машинери», на латинском языке. Все его открытки, адресованные Холли, были подписаны на латыни. Переводить их было её работой – и удовольствием. Холли переворачивает открытку и читает сообщение.

«Cara Holly! Deliciam meam amo. Lude cum matre tua. Mox domi ero. Pater tuus».

Этим достижением он гордился даже больше, чем продажей нового трактора за сто семьдесят тысяч долларов. Однажды отец сказал Холли, что он единственный продавец сельскохозяйственной техники в Америке, изучивший латынь. Он произнёс это в присутствии Шарлотты, на что та ответила со смехом: «Только ты можешь гордиться тем, что говоришь на мёртвом языке».

Ховард улыбнулся, но ничего не сказал.

Холли берёт открытку в постель и перечитывает ещё раз при свете настольной лампы. Она помнит, как перевела послание с помощью латинского словаря, и сейчас шепотом произносит его вслух: «Дорогая Холли! Я люблю мою маленькую девочку. Не горюй там со своей мамой. Я скоро буду дома. Твой папа».

Холли не задумываясь целует открытку. Почтовый штемпель слишком размыт, чтобы разобрать дату, но Холли кажется, что открытка была отправлена незадолго до смерти её отца от сердечного приступа в номере мотеля на окраине Давенпорта, штат Айова. Холли помнит, как её мать жаловалась – ныла – по поводу стоимости отправки тела домой по железной дороге.

Холли кладёт открытку на прикроватный столик, решив, что вернёи её в ящик письменного стола утром. «Реликвии, – думает она. – Музейные реликвии».

Холли опечалена тем, как мало воспоминаний у неё осталось об отце, и тупо злится от осознания, что тень её матери почти полностью затмила его. Украла ли Шарлотта другие открытки, как украла наследство Холли? И пропустила лишь эту, потому что более молодая и гораздо более робкая версия Холли использовала открытку в качестве закладки или носила в сумке (разумеется из шотландки), которую она тогда повсюду таскала с собой? Она так и не узнает. Неужели её отец провёл так много времени в разъездах, потому что не хотел возвращаться домой к жене? Этого Холли тоже никогда не узнает. Но она точно знает, что он всегда был рад вернуться к cara Holly.

Она также знает, что они вместе вдохнули немного жизни в мёртвый язык. Такая у них была фишка.

Холли выключает свет. Засыпает.

Ей снится Шарлотта в старой спальне Холли.

– Помни, кому ты обязана, – говорит Шарлотта.

Она выходит и запирает за собой дверь.

1

Барбара торопливо входит в вестибюль больницы, не бегом лишь потому, что Мари предупредила: ситуация не чрезвычайная, всего лишь обычная процедура. У центральной стойки Кинер Мемориал она спрашивает на каком этаже отделение онкологии. Женщина направляет её к западному ряду лифтов. Барбара оказывается в уютном фойе с приятными картинами на стенах (закаты, луга, тропические острова) и ненавязчивой музыкой, доносящейся из динамиков под потолком. Здесь ожидает множество людей, надеющихся на хорошие новости и отгоняющих дурные мысли. Все они в масках. Мари читает роман Джона Сэндфорда в мягкой обложке. Она приберегла свободный стул для Барбары.

– Почему вы мне не сказали? – первое, что произносит Барбара.

– Чтобы не волновать тебя понапрасну, тебе совсем не нужно волноваться, – отвечает Мари. Она совершенно спокойна. На ней как обычно коричневые слаксы и белая блузка, неброский аккуратный макияж, и ни одна прядь не выбивается из причёски. – Оливия хотела, чтобы ты беспокоилась о своей поэзии.

– Я беспокоюсь о ней! – Барбара старается говорить тише, но несколько человек оглядываются.