– Ты, ауг проклятый, что ты понимаешь в настоящей войне?! Если бы ты знал толк в ремесле воина, то успел бы послужить Империи! Я что-то за семь лет не встречал ни в Миклагаре, ни в других городах басилевса ни тебя, ни твоих поганых братьев! Будь ты хорошим воином, то знал бы, что ни один самый большой набег не заменит того опыта, который викинги получают в варяжской страже, ты, вечно-загорелая погань! Ни ты, ни твои братья не знают, что такое сражаться против конницы хазарского кагана или боевых слонов из Пенджаба! Ты и слонов-то никогда не видел и не увидишь!.. Да, ауги ходили в походы и против детей пустыни, и против степных сыновей, и против обитателей мрачных гор. Ауги ходили в походы против многих народов – твоя смуглая рожа и рожи твоих братьев доказывают это без саг и рунных камней. Но те из них, кто не приносил клятвы басилевсу, не сражались против боевых слонов или серпоносных колесниц. Да, я больше не принимаю участие в набегах, но это моё право! И как ты мне смеешь выражать порицание?! Ты, викинг, который никогда не узнает, что такое сражаться не с человеком, а с громадным зверем! Зверем, который сильнее ста медведей! Чьи клыки длиннее клыков самого свирепого вепря, а ноги подобны двум молодым дубам! Ни ты, ни твои поганые братья никогда не узнают, что такое быть поднятым вверх на высоту дома, а потом упасть на трупы собственных товарищей, но прежде успеть рубануть мечом по змее, что обхватила твою поясницу! Змее, что растет у этих тварей на морде вместо носа! Вы никогда не узнаете этого, потому что для варяжской стражи Чёрные братья слишком дохлы и потому что сегодня ваши мужчины падут на этом тьеснуре, а дети ваши без вас скоро подохнут от болезней и чёрного колдовства, так как за ними ухаживают худые жёны!.. Не обижайся на правду!.. То, что я сказал про ваших жён, верно! А в то, что случится с вашими детьми, я верю так же, как имперцы верят в слова своего жалкого Мессии. Слова, которые он протявкал в горах Кауказуса шесть веков назад и которым презренные имперцы до сих поклоняются!
Последние слова смазали всё впечатление. Торальф Ловкий приготовил долгий и оскорбительный ответ, но ограничился улыбкой и словами «Тьеснур покажет, кто из нас настоящий боец. И лучше худая жена и плохие дети, чем ни того ни другого, одиночка из Страны Льдов».
Гуннар Поединщик в очередной раз опростоволосился. Торальф не почитал имперского бога, но знал, что Мессия основал новую религию не шесть, а больше девяти веков назад, и в местах очень далёких от гор Кауказуса.
Никто из тех, кто слышал слова Гуннара, не хотел портить уморительного зрелища «ворона, возомнившая себя соловьём», а Эгиль был таким же невеждой, как и его побратим. И так как о том, что он оплошал, Гуннару было сказать некому, поединщик из Страны Льдов в очередной раз почувствовал себя на коне, хотя на самом деле он сидел в луже.
Но этот разговор определённо вывел хольмгангера из себя. Когда Эгиль под ропот зрителей и судей, недовольных такой явной задержкой времени, всё-таки закончил перевязку, Гуннар, чтобы окончательно успокоиться, взял перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов и, истратив и его, взял ещё время на замену щита. И снова свист и ропот – помощник профессионального бойца отправился в поход за вторым щитом с такой скоростью, словно к его ногам привязали груз равный весу хорошего телёнка.
Гуннар был невозмутим, как слон, о котором он так ярко рассказывал, в жару. В хольмганге его, разумеется, интересовало, что скажут о нём зрители и споют сказители, но гораздо больше занимал вопрос «Сколько золота или серебра я заработаю?». Если позволял уровень противника, он и менял щиты с молниеносной скоростью, и не наносил себе хитрыми способами царапины, когда хотел отдохнуть, и бился очень зрелищно. Но чтобы поставить уважение к зрителям выше собственной жизни или, что ещё хуже, заработка?.. Нет, до такого Гуннар Поединщик с тех пор, как вернулся из Миклагара, не опускался никогда.
Когда Гуннар тянул время с такими соперниками, как Торальф – с людьми, которые никогда до этого не сражались против воинов, избравших хольмганг средством обогащения, – он убивал двух вепрей одним броском копья. То есть одновременно восстанавливался сам и нервировал противника. Противник, даже находясь в выигрышном положении, приходил в тихую или явную ярость от подобных задержек.
