— Что ты орешь, хорла, — закричал Бова. — Ты вот не ори! Вон ты смотри куда огурцы мои отсеменились. Вон немец, вражье семя, на два уже наступил, и все из-за тебя!
Молочница кинула в него кружкой, забрала дневную выручку, ухватила молочную скринду и покатила ее зло перед собой, крича, «С дороги, аспиды! С дороги, кровопийцы!»
Годрика удалось ей догнать за пол-аржи от торга. Запыхавшись, утирая лицо, пытаясь умиленно и кокетливо улыбаться, стесняясь, молочница закричала:
— Добрый человек! Не спеши!
Годрик, жуя огурец, обернулся на новгородские ее призывные крики.
— А, это ты, добрая женщина, — сказал он.
— Да, я, — радостно сказала молочница, спеша к нему и толкая скринду. — Я и есть, кому ж и быть еще. Я тебя хотела поблагодарить, да и пригласить тебя к себе, попотчевать разновсяким. У меня сегодня много чего припасено.
Годрик с сомнением оглядел ее с головы до ног.
— Опять стегуны, небось? — спросил он с отвращением. — Ну и еда у вас здесь. Хозяин мой, тот лопает все подряд, ему все равно, а у меня живот нежный.
— Не только стегуны. Есть еще хвербасина.
— Это что же такое? Не слышал.
— Ну да? Ты шутишь.
— Совершенно не шучу. Хвербасина?
— Не может быть, чтобы кто-то не ведал, что такое хвербасина.
Привычный к путешествиям Годрик хорошо знал эту склонность, свойственную поселянам, считать, что остальной мир мало чем отличается от их палисадника.
— Что ж, — сказал он. — Хвербасина так хвербасина. Время есть. Веди! — и тут же предложил, — Давай я твою скринду буду толкать.
Молочница даже опешила от такой обходительности, совсем не свойственной ее сословию. Пораженно смотрела она, как Годрик толкает скринду. Но потом спохватилась и принялась болтать. О том, какие некоторые заезжие бывают обходительные. О том, что нынче трудно найти хорошего мужа. О том, что подруга ее Певунья третий день лежит без памяти, и только выговаривает непонятные слова.
— А что за слова? — спросил Годрик.
— Мне и не произнесть такого втуне. Вот, доворожились. Бедная она, бедная. Лекарь говорит, что в словах тех замкнуто на замок значение.
Годрик не выдержал и засмеялся.
— По-моему, сочиняешь ты, — сказал он.
— Нет, это правда.
— Три дня лежит женщина, не пьет, не ест, говорит непонятные слова?
— Вот чтоб мне арсель разорвало! — сказала молочница. — Не веришь?
— Не очень.
— А вот я ее тебе покажу. Она как раз тут недалеко, по пути. Там никого дома нет сейчас, кроме нее, бедной. Муж ее, тиун, в детинец ушел, а служанка сбежала.
— Отчего ж сбежала?
— Испугалась. Не могла слова произносимые слышать.
— Понятно, — сказал Годрик. — Любопытно. Хочешь огурец?
— От огурцов Бовы живот болит, — сказала молочница. — Особенно если молоком запить. Да и не едят огурцы просто так. Огурцы нужно есть с чем-нибудь еще.
— Это смотря где. У нас едят.
— А где это — у вас? — изображая сильный интерес спросила молочница. — В Чернигове? Али еще где?
Только бы не в Киеве, вдруг подумала она, и действительно заинтересовалась, откуда он. А вдруг он действительно ковш? Не похоже, но вдруг?
— О! — сказал Годрик, улыбаясь с оттенком торжественности. — Есть в мире жемчужина, в серебряные волны оправленная.
— Это ведь не…
— Не?…
— Не Киев?
— Нет, Киев на реке стоит. На одной стороне реки.
— Значит, не из Киева ты, — обрадовалась она. — Из Пскова?
— Тоже нет. Но людей хороших у нас много.
— Ага, — сказала молочница. — Это завсегда хорошо.
— Чего уж лучше.
— А чего ты там не живешь?
— Погода паршивая часто, — признался Годрик. — И датчане кругом.
— Ага. А вон и дом Певуньи.
— А удобно ли заходить?
— Она моя лучшая подруга. Да и ничего не понимает она, лежит себе и слова говорит.
Дом на взгляд Годрика выглядел не то, чтобы богато, но ухоженно и чисто. Оставив скринду у крыльца, молочница толкнула входную дверь и вошла в дом. Цепная собака безучастно тявкнула один раз и тут же замолчала. Годрик последовал за молочницей.
Опочивальня, находящаяся слева от гридницы, вид имела неприбранный. Ах, да, вспомнил Годрик, служанка-то сбежала.
Бросив взгляд на ложе, он засмущался и даже отвернулся неловко. В своих перемещениях по территориям он видел много голых людей — и мужчин, и женщин. В походных условиях нагота и все, с нею связанное, включая физиологические и сексуальные нужды, воспринимается, как само собой разумеющееся, в этом нет ни стыдного, ни даже заслуживающего внимания — вольный воздух, ветер с реки, шумят деревья, путники устали, или наоборот, радуются жизни. Но в полутемной опочивальне на неопрятном ложе лежала полуприкрытая толстая женщина со слипшимися волосами — и Годрика это шокировало. А женщина, меж тем, действительно что-то говорила, не очень громко. Годрик все-таки повернулся к ней и вгляделся. Нет, она не лежала — полусидела. И грудь у нее оказалась не такой огромной, как ему сперва почудилось. Через щели в ставне проникал неяркий свет. В комнате крепко и неприятно пахло.
— Вот, видишь, говорила я тебе, — сказала молочница, зачем-то понижая голос. — И слова говорит, и глаза закрыты.
Годрик подошел ближе и прислушался к словам. Говорила Певунья тихим голосом, но очень отчетливо. Слова удивили Годрика.
