Сквозь материю видно, как ползают по палатке муравьи. Стрекочет что-то рядом, под самым ухом. Незаметно он засыпает. Ему снится, будто он близко смотрит на пламя костра. От костра подымается пепел. Нет, это не пепел, это птицы. Это орел. Он живет где-то рядом и часто парит над холмами. Да и не орел это. Это сам он — Борис. Он совсем легкий и подымается в воздухе, все глубже погружаясь в небо. «Меня сносит, — думает он, — вон наш лагерь на холме, палатки, маленькие какие, а дальше холмы. Жарко. Какое огромное кипящее солнце. И из него медленно текут лучи». Он делает легкое усилие и подымается выше, и ему еще жарче…
Но вдруг звон какой-то — и Борис падает вниз все стремительнее, все жутче, но у самой земли падение замедляется, и он плавно встает на ноги. Колотится сердце. «Это во сне», — думает он и просыпается. Он вытирает вспотевшее лицо и, одуревший от душного сна, вылезает из палатки.
Солнце переместилось по небосклону, у палаток появились тени, но печет все так же. Утомленные рабочие сбрасывают в кучу лопаты — их звон разбудил его — и, толпясь у ведра, жадно пьют теплую воду. У хозяйственной палатки возится с примусом Инна…
Солнце опустилось за холм, и подул осторожный вечерний ветер. Сперва он был сух и горяч, но солнце спускалось глубже, и с надвигающимися сумерками ветер становился уверенней и свежее. Высоко над лагерем проплыл вечерний самолет. Он летел с северо-востока, где сумерки уже собрались, и его серебристое тело холодно поблескивало на густеющем небе. На землю от самолета шел ровный и уверенный гул. Но вот самолет встретился с солнечными лучами, вспыхнул и скоро пропал на западе.
В лагере поужинали и сидели за столом, лениво разговаривая о чем-то, и всем существом прислушивались к тишине и подступающей снизу от ручья прохладе.
Постепенно на небе появились бледные звезды. Одна, другая… Потом они стали загораться целыми созвездиями, и небо от этого стало выше и торжественнее.
Когда совсем стемнело и небо стало черно-синим, а свет на холм шел только от ярких звезд, на площадку между палатками вытащили большой брезент и разложили его на земле. Почти каждый вечер, когда становилось темно и светлая одежда и лица казались бледно-серыми призрачными пятнами, на холме пели песни. Борис любил музыку, но петь не умел. Он сидел тихо, весь подобравшись, и наблюдал, и завороженно вслушивался, как свободно и красиво, то проникая друг в друга, то легко и прозрачно расходясь, летели с холма в небо звуки песен.
В этот вечер засиделись дольше, чем обычно. Заметно сместились звезды на небе, а над лесом появилось зарево. Такое зарево бывает над далеким городом, когда еще не видно огней.
— Отчего это? — спросил Борис.
— Это луна, — сказал Григорий. — Поздно.
— Давайте посмотрим, как она взойдет, — сказала Инна. — Только мне холодно, — она вздрогнула и спрятала руки в рукава шерстяной кофты.
— Принести куртку? — спросил Борис.
— Нет, мне Иван принесет.
Иван сходил в палатку, принес куртку и заботливо укрыл плечи Инне.
— Инна, чего это ты с Борисом не разговариваешь сегодня? — спросил Григорий.
— Я сердита на него.
— За что?
— Так. Сердита.
Борис улыбался в темноте. Он знал, что Инна только притворяется сердитой. Еще за ужином, наблюдая за ней, он заметил, как лукаво смеялись ее глаза, когда она мимо него смотрела на Григория или Ивана…
Некоторое время молча наблюдали, как быстро разрастается зарево над лесом и как пропадают заслоненные им звезды.
Но вот заблестел край луны, и скоро вся она, огромная, сказочная, поднялась над почерневшим лесом.
…По палаткам разошлись совсем поздно, когда луна поднялась высоко в небо, стала меньше и отрешеннее…
Борис долго устраивался на своем жестком сеннике, но сон не приходил. Мысли, картины, краски сменяли друг друга. То опять он видел луну и голубой свет ее; то вспоминал жару дня, марево над землей и жгучее прикосновение женского тела; то представлял, как сотни лет назад так же всходила луна и так же, наверно, сидя на этом холме, люди смотрели на нее. И что на этом самом месте жили другие люди, другие женщины и мужчины со своими радостями и своим горем. И он вспоминал о том, что еще раньше здесь было море — высокая темно-зеленая вода, и в глубину ее не проникали солнечные лучи, и море катило волны, а внизу была мрачная тишина и покой. И в море нарождалась и умирала всякая диковинная тварь и, умирая, опускалась на дно, и море давило ее своей тяжестью, а потом море отступило и образовались эти холмы. «Какая красота во всем этом», — думал он, и ему казалось, что только он впервые так ясно представил все это. «Это музыка, настоящая музыка, — шепотом повторял он, — я обязательно изображу это. Эти холмы и небо над ними».
Проснулся он с ощущением радости. Так бывает, не можешь даже вспомнить, откуда эта радость.
