— Ну, так, может, рюкзачок-то и отдашь? А то у меня времени нет. Да посидите как на перине. Тут и пуховая подушка. Да ладно, отнесу. А то еще на свидание с мешком придешь. А так как ты прихрамываешь, то и будут кастрюли на всю улицу греметь.
Лазухин поднял рюкзак, закинул с лязгом за плечи и, согнувшись, пошел к воротам. Оглянулся.
— Сама, что ли, таскала такую тяжесть? Гляди, второй Иван Поддубный старался?
В этот же день Полипа Петровна после хлопот по своим делам зашла к Николаю Ильичу: он просил зайти.
Встретил ее у двери. Взял из ее рук новенькую шинель.
Полина Петровна сняла пилотку и перед зеркалом поправила волосы.
— Ты похорошела, Поля, — сказал Николай Ильич, помнил ее в невзгоде, и тогда держалась достойно.
— А где Ира? — спросила Полипа Петровна.
— Ира роет окопы в Черемушках. Чуть свет-на трамвае туда. Что поделаешь? Надо. Дочь моя с уборки приехала. Под Можайском была: жала и молотила. Побежала в баню. Ты надолго?
— Завтра еще задержусь.
— Могла бы и здесь.
Прошли в кабинет Николая Ильича.
Олень на столе все так же сверкал в стремительном миге.
Полина Петровна села, с задумчивостью посмотрела в окно.
«Она оттуда и спокойна. Значит, не так уж все плохо», — подумал Николай Ильич и сказал:
— Не представляю себе этой кровомойки во рвах.
Да еще на тысячи верст — поперек всей державы. Ужасно! И почему? Во всех книгах нет вразумительного ответа, казалось бы, на простой вопрос. Как можно, убивая людей, сжигая их жилища, построить благо? Разве нельзя иначе? Могилы зарастут и забудутся. Кому какое дело, из чего зацвели тюльпаны. Так, видимо? Будут стоять немецкие фольверки с черепичными крышами. Елки на рождество и ангельское пение перед свечами: «Тихая ночь, святая ночь…» Земли много. Им и не снилось.
— Как тихо, — проговорила Полина Петровна.
Он поглядел на ее гладкие, черные с блеском волосы.
Губы слегка подкрашены — цвета рябины.
«Война не убила желание нравиться. Вот женская нежная сила», — заметил Николай Ильич.
— Видела сына? Вынес знамя. У моей дочери совсем закружится голова. Божественная любовь находит единственное для себя, узнавая душой прекрасное — тот свет жизни, который воскреснет в ребенке, сохраняя и продолжая прекрасное, сильное. Случайное — подчас разное, а следовательно, и разлад порой, безумства от несоединимого. Случайное гасит любовь, и поиски ее бесполезны. Моя дочь считает мои убеждения отсталыми. Что ж. Когда-нибудь, после дотошного свидетельства реализма, поклонятся смиренным глазам, оставляющим душе загадку. Но дотошный реализм в своих правах. Как эта гимнастерка на тебе, которую обязана носить… Я слышал, Дементий Федорович опять в тех краях под Ельней. На фронте. Видеться не довелось?
— Нет.
— Четыре года без свидания. Вырвано из жизни. А дело не просыхает. Топор не стронулся. Боюсь.
— Что еще? — удивилась Полина Петровна и испугалась.
Показались холодноватые глаза Николая Ильича, тотчас и скрылись от ее взгляда.
— Серафима хочет выразить тебе какие-то свои чувства. Зайди. Поговори с ней.
— Никогда!
— Возможно, признать какое-то ее страдание?
— На колени перед ней?
— Представь, падают. И все кончается. Совет мой, поговори. Надо же знать, в чем дело. Истина сама не приходит. И на блюдечке готовая не лежит. Лезут и в дыру, сдирая кожу, дотягиваясь до нее. Конечно, хочется свидания с тишиной, с озером на заре. Сказочные картины природы. Но не до них. Готовые картины, готовые чувства — по билету за рубль. Свои же чахнут. Живое и первозданное пугает. Я уважаю смирение: это сила — суметь выдержать тревоги не каждому дано. Можешь ты выдержать, не будешь раскаиваться, если что-то случится, потому что гордость проявилась сильнее добра? История не завершена. Сын не должен касаться. Через Лазухина я предупредил его, чтобы он не ходил к Серафиме. Не нарушая закона, можно погубить.
— Брат предупреждает в письме о каком-то госте, — на этой тревоге хотела задержать внимание Николая Ильича.
— Течет над ямой, над провалом дна, проникая через время, законы и войны. Человека можно убить, но пока он жив, страсти его не остановишь никакими танками. Гость к вам не придет. Да и к кому? Подвергаюсь большей опасности я. В неизвестном мне, в необозримом деле с иероглифом в виде топора. Сын не должен знать о нашем разговоре. Очень пылкий. Итак, она просила, и ты пришла к ней. Все естественно, Поля. Нельзя доходить До ожесточения или пренебрегать, руководствуясь лишь собственным мнением, ограничивая возможности ума в поисках справедливого.
Полина Петровна зашла к Серафиме.
Открыла дверь ее комнатки, подвальной, холодноватой, с окном в нише под потолком, как бы преломленном в голубой высоте.
Серафима лежала на застланной ситцевым покрывалом койке. Вздохнув, завела под голову руки, босые уставшие ноги скрестила. Уставилась немигучими глазами.
— Садись.
Полина Петровна села на стул у стены. Небесный свет так ярко пронзал омытые дождем листья березы за окном, что лучи на полу словно проливали зеленую влагу.
— Вот дочку эвакуировала с хорошими людьми.
Поплакали. И нет. А ты все же пришла. Или забоялась шибко? Прежде не заходила. Брезговала.
