С возрастом набирает силу прошлое, как в корнях хранит оно дорогое и горькое для листьев растущей вершины. Да все в одном: не могло существовать по отдельности и не быть без того, что было и выросло еще и по доли самой земли в ее веках, и от них пожинаем и сами сеем.
Не для воспоминаний отвлек его взор уголок знакомой станции у Спас-Деменска, его тревожила та сторона — ход для немецкого удара на Вязьму.
«Мы пойдем, а он обойдет. Сколько верст возьмем, а сколько потом оставим», — так он думал: не знал, что почти одновременно начинал наступление Брянский фронт, чтоб выходом к Рославлю закрыть тот самый опасный уголок-вон где-то там за мутневшим облачком.
Еще вчера, днем, Дементий Федорович собрал командиров батальонов и политруков полка в землянку под склоном оврага и сказал:
— Есть немало хитростей поразить противника. А у противника столько же хитростей их отразить. Все это известно. Нам брать, а им надо удержать. Наиболее опасный для них участок вот здесь, — обвел он вырисованную синим карандашом на большом листе бумаги излучину высоты, — соответственно и укреплено. Так! Камень крут и крепок. Начнем пробовать с боков, а ударим в лоб — в центре, по кратчайшей к макушке. Два батальона вперед, а им навыворот, только удача! Не любой ценой. Любой ценой — это с отчаяния. Когда у командира десять солдат, он должен думать, что только один, тогда девять помогут.
Сейчас он подумал, как легко говорить и какой тяжкий бой предстоит, чтоб пройти через оковы и огонь этой высоты.
«Легко говорить и верить, опьяняя себя близкой удачей, даже здесь, среди смерти и крови, — подумал Дементий Федорович. — И неужели это жизнь, прекрасная жизнь!»
По истоптанной ржи, по овражкам, где охлаждало болотной сыростью, в бомбовом погромыхивании, батальоны к концу ночи выдвинулись на исходные для атаки.
С уступа, закушенного ольхами, Кирьян увидел ложбину — выгоревшее дно. На той стороне дым из ям на месте выгоревших изб, поддувало красным жаром. А дальше вон там у края, из-за которого порябривало как берестой ночью, Ельня.
Из лощины бороздой прорезалась дорога на склон.
В повороте взгорок с ветлами. Под ними, под повязкой бетонной, амбразура. На эту амбразуру дали солдат Стремнову. Разглядывал ее вчера в комбатовский бинокль, прокопченную, с пулеметным зрачком, иногда освещалась от входа.
Кирьян лежал, распластавшись под крылатой ветвью сломанного деревца, вглядывался в мрачный провал, ждал начала. Достал фляжку вместо кисета. Отпил глоток и сплюнул: «Вот так, а то отливать некогда».
Выполз из-под ветки. Положил связку гранат. Дальше пока нельзя. Еще попробует ходы и двери наша артиллерия. Какие-то тени проплыли по лощине, заволнились по склонам. Две ветелки, словно молодки далекие, стройно вышли на берег, и одна серебристо встрепенулась, другая задумчиво глядела в лощину, и вот-вот вздрогнет, отбросит шаль — раскроется белая отсиненная кофта, косынка рябиновая чуть наискосок, улыбнутся глаза.
Земля заметно поворачивалась: одно отставало в темноте, а другое входило в разбавленное светом и таяло, стекало в мрак. Ветлы раздулись холстами среди отрогов и волн, неслись к неприступной скале. Блеснули и упали в огне, заклубило облако с багровым отсветом.
Железо загремело в урагане и огне. Все осветилось.
Из черноты ельника вырывалось хвостатое пламя. Проносилось над лощиной. Высота загорелась в огненной, все сжигавшей метели. А лощина провалилась, потекла речкой кровяной.
«Где горка?.. Вон там… Да вон там!»
Небо мигало заревом, перевертывалось. Вздымался черной горою дым. Недра ее раскалывались от пожаров, а дым втягивался в пламя — выбрасывался потоком еще выше, в купол, наполненный жаром, и палило оттуда, и освещало речку кровяную.
«А горка… где горка?»
— Погребли! За мной! — закричал Кирьян. «А куда… куда?»
— Мамочки!
— За мной! За мной!
Рядом взмахивал кто-то руками, как в лихой пляске. И в лощине бежали, припрыгивая каждый на свой лад. В рыжем сумраке костерки вспыхивают. Да и чегото кричат все: низкий, прерывистый, медленно нараставший рев ознобил поля ужасом.
«А горка! Где горка?»
Из-под земли глазница заморгала красным. В речку кровяную сорвались огни чередой. Вот она! Глазница под бетонной бровью. А земля ползет, не за что вцепиться.
Вот-вот скатится. Горка в смоле, притянула руку. Рванула кожу, слезла чехлом… рукавицами из портянок, специальными на эту горку. Бросил гранаты под бетонную бровь и откинулся на песок и быстро за бугор к ходу. Туда, в нору, гранаты вкинул. Взрыв в бетонной утробе сжег все живое и с грохотом выбросил из нутра пепел.
А дальше? Сруб соломой горит. Немцы бегут, отстреливаются. Каменная стенка, а в пей амбразура — еще глазница под оконченной кирпичной бровью.
В бойнице заметало светом.
«Ложись!..» Нет, тогда и не встанешь.
Ребята бежали к стене, свинец в тело — гимнастерки с кровью рвет, сбивает на землю.
Подскочила граната, бухнула в дыру, «Скорей! Скорей!»
Бежали к стенке опаленным лужком и по грядам — с двух сторон.
В дыму, освещенные пожаром, поднялись багровые тени, метнулись к обгорелому саду, а дальше дорога.
