Кирьян посмотрел на камень. Здесь стояла когда-то изба, близко встречала и провожала окошками: кого на брод, туда — к Спас-Деменску, а кого дальше — по дорогобужской дороге к Днепру. В этой избе мать родилась, девчонкой у речки отбегала. На хуторе нет-нет да и поглядит в эту сторону. А вон там, у стены соснового леса — долгое поле, прадеда Мары пасека-Марина, так и на военных картах именем обозначена. Где ходил молодой, где косил? Косил по здешним лужкам, а ходить с войском далеко довелось — на Сену-реку, и там красное вино ему подносили. Место сползло песком, и камень с бугра спустился к самой дороге. А где начало всему? Где?
Кто он был? Когда-то ладья на Угре качалась, а на берегу меч лежал в червленых ножнах.
В небесной дали крыша платком — женщина неведомая стояла в ночи, окинутая тьмою и звездами.
Навстречу полем брели солдаты, уставшие под Ельней. Один, молоденький, оглянулся на Кирьяна, будто где-то видел его, да ошибся или не припомнил. Пошел дальше, уносил в усталой памяти первый свой бой: как остались в лощине, в ней бились, когда наступали, а потом рвались назад из лощины смерти.
Колонна медленно вползала кручиной на дорогу вдоль берега. Почти в ногу-на той стороне, ниже, займищем — шла другая колонна. Там было светлее от пожара.
Под откосом дороги, местами с обрывистыми берегами, разбитые бомбами сгоревшие машины, повозки, а в лесу, по обочине, могилы солдатские: кто в бомбежке убит, когда еще шел туда, не дошел, а кто по пути оттуда умер от ран.
Ночь ветерком, росистой травою и листьями, испариной земли промыла воздух, и в лесу, по луговинам, как из колодцев, растворяло прохладой.
Дорога разлучалась с берегом. Плес замлел зарницей, легкой, прозрачной, будто золотой сетью бросило по воде. Простилась Угра.
«Не забыла, — будто впервые вздохнул он и удивился. — За что мне, за что для меня столько всего родилось».
Река заворачивала в темноту, в судьбу, сокрытую за краем, как и в верховьях, откуда мело течением из бочага, что красен ранней зарею, дышит дном, проваливается, кипит и рушится в вечной жизни.
На дорогу, которую оставила дивизия, пришла другая — ополченская, московская, степенная. После марша дула в котелки с заваркой, попивала вприкуску и поглядывала с бугров в ельнинскую сторону.
— Эта сторона, профессор, потому и смоленская, что смолою горяча и тяжела. Не сгоришь, так увязнешь, — сказал пожилой усатый ополченец молодому на краю школьного сада у обрыва бережного.
Поле широкое за Угрой, и лес по правому берегу на отрогах рыжел песком. Там стучали топоры, из покрова вершинного выпадало подрубленное, и опустевшее сияло лиловым светом.
— А там что? — спросил молодой.
— А три дороги.
В лесу этом разворачивался госпиталь: ставили палатки, землянки рыли.
Через борт машины перелезла девушка, в стеганке и в платке, спрыгнула на землю. Поглядела вокруг черными в густых ресницах глазами. Люди копошились, пилили, что-то рыли. Подошел военврач в очках.
— Берите пилу и вон туда, — показал он на край леса.
— Там что, фронт?
— Да.
Лкя побежала по черничникам. Остановилась на краю.
Солнечные полосы озаряли лес, краснела брусника на кочках, и совсем близко, внизу, река.
Солдат стучал топором под поклон осины: сейчас, не найдя опоры в подрубленном, повалится.
— А где же фронт? — спросила Лия.
— Он самый, — ответил солдат.
Она прошла дальше — к берегу. Под ольховыми кустами крутилась вода, отлила серебряной рыбиной. На камнях ручья девушки белье настирывали.
— Неужели это фронт? — удивилась Лия.
— Да. Западный.
По пояс в траве стояла она в луговой низине.
«Все далеко теперь», — подумала Лия.
Прежнее показалось вон той пролетевшей птицей, скрылась, и не уловишь след ее.
Демеитий Федорович прошел по тропке среди плетучнх прутьев вытоптанного ивняка и по кручинке поднялся на край западины. Здесь НП — в воронке у вершины бугра.
Как перед гигантской сценой с мрачными, огненно крашенными кулисами, с мерцавшей пустотой за ними, как эхом погуживала и шелестела ночь.
Пологий скат — дальше лощина, а за ней деревенский, укрепленный немцами косогор стоял низкой тучей.
Туда идти по рассвету.
Лощина курилась смрадом.
Даль отвлекла взор Елагина. Там Спас-Деменск и близкая к нему знакомая станция Павлиново — кирпичное строение под тополями. На рассвете, бывало, сходил с поезда, когда приезжал погостить. Встречал Родион.
Садились на сено в телеге и в путь — версты ржаные, гречишные, льняные и лесные, с овражками, где цокали по древним валунам ручьи звонкими подковами.
Никогда не думал, что эти поля замрачит война. Не меняла извечную дорогу история: посылала с мечом, а назад гнала колом, словно бы пробовала народы па выдюжку для какой-то одной ей ведомой цели.
Память вернула совсем недавнее, как шел со станции к дому Родиона. Во ржи нарвал васильков. Погостил в те два дня до войны. Что бы он сделал, если бы знал, что начнется? Да ничего. Все так бы и было.
