— Отец?
— Да… Когда уж замерз он, так я подумал, страхом страшнее смерти его к той березе загнало.
— А за что убил?
— Не знаю.
— За часики? Часики на руке были. Часики с убитого снял.
Митя вскочил с табуретки.
— Врешь!
— А ты откуда знаешь?
— Врешь!
— Может, вдвоем и убили? — со злостью сказал Стройкой, боясь, что сейчас самый момент упустит.
— Не за часики, а за меня.
— Почему за тебя?
— Блокнот Желавина на бережку нашли. Там на меня кляуза была… И не только на меня…
— А где блокнот?
— В печке сожгли. Вот и все… Только часики отец не взял бы. Это ты зря.
— Жизнь загубил, а то какие-то часики.
— Подлеца убил.
— Попридержи язык: разошелся.
— Я тогда и подумал, про колун-то и спросил у отца.
Вижу, нет колуна. Вовсе и не нужен он мне был порог подровнять. Заподозрил неладное. Да только не верил, а думал так, отец убил. Самое ты мое затаенное из души вынул.
— Червяк!
— А червяку-то поверил! — с какой-то отчаянной дерзостью сказал Митя.
Глаза его с расширившимися люто зрачками мерцнули по-волчьи: хоть пропасть, а поторжествовать своим презрением к страхам, которые сулили ему его слова.
В утро праздника, казалось, вступило в мир само добро с красным солнцем. Под синим небом, как на зеленом острове, расстилались снега скатертей на столах, выставленных в сады и в тень лип за дворами.
Тихо на току, ни души в полях.
Все наряжались и готовились к встрече гостей, спешивших на праздник по близким и дальним дорогам: тещи, зятья, кумовья, свояки, невестки — все, кто хоть чуть роднился с хутором и знался дружбой, шли и мчались сюда, Когда-то из села за рекой доносился от церквушки звон колоколов. Давно уж молчит ее колоколенка: нет больше певуче-ясных, с быстрой просеребью в отзвоне колоколов и с буревым гулом в замрачневшей меди большого колокола; лишь зазвончик остался. Привесили его на ветлу; небольшой, тонкоголосый, прежде начинал благовест, а теперь по зорям будил на работу.
Но вот зазвонил, зазвонил, сзывая всех на праздник. Отдавался звон из лесов, казалось, и там трезвонили колокола.
Звонила тетка Фени — Анфиса.
— А что ему на радостях наших молчать! — кричала она, распаленная этим звоном, и все смеялись. Вот бедовая!
Одной из первых она и пришла на хутор. Кумачовая кофта на ней, новые ботинки. Надела их перед хутором: берегла московские ботинки, такие тут не найдешь, желтые, на каблучке с высоткой.
— С праздником тебя, — войдя в избу племянницы, сказала Анфиса и поцеловала Феню. — С успением, ягодка ты моя горькая.
— Хоть на праздник-то помолчите, тетя. Тошно от всех этих разговоров.
— Не с разговорами, а с жалью к тебе.
— И жаль не нужна мне.
Анфиса села на лавку, притронулась платком к и; а зам.
— Загубили жизнь два этих ирода. Праздники у людей, веселье, а наше веселье горем засушено. Ни мужа, ни хозяина, семья, как колосок, осыпалась. Сгореть бы ему, окаянному, соломкой быстрой.
— Помедленнее бы надо.
— Хоть как, а чтоб глаза его не видели, мучителя этого и убийцу.
— Не убийца он.
— Ты больше людей знаешь.
— Знаю.
— А коли знаешь, то и помолчи, надсмейся над ним.
Надсмейся, золотко ты мое… Что знаешь-то? — притаенным голосом спросила Анфиса.
— Мне тоже тюрьма будет, как скажу.
Анфиса к двери подкралась и приоткрыла ее. Никого нет.
— Ошалела ты, девка, про такое говорить.
— Все надо испытать в жизни, тетя, — посмеиваясь над испугом тетки, сказала Феня.
— Радостное надо испытать и попить из хрусталя, как люди есть радуются и испивают лилси жизни на бархатах дорогих… Так что знаешь-то, скажи?
— Ничего. Пошутила. Праздник!!. Настроение веселое, вот и пошутила.
— Гляди, не дошутись, а то за такие слова и двери своей не сыщешь, как запишут.
— Да пошутила же, говорю.
Феня со смехом дунула в утюг, искры посыпались.
Стала гладить кофту.
Праздновать собирались с соседями. Хотел Кирьян куда-либо закатить с ней на Угру, да разве уйдешь из дома от гостей и веселья.
Съезжались гости к Стремновым, садились с хозяевами по своим застольям. Пока так, а потом все смешаются с соседями.
Пришел и Родион Петрович с женой Юлией.
— Милости просим, гостюшки дорогие, — с поклоном встретили их Никанор и Гордеевна и проводили к столам.
— Хлеб-соль вам, — сказал Родион Петрович хозяевам.
— Спасибо… Просим вас к застолью нашему. Чем богаты, тем и рады. Не гневайтесь, что бог послал.
Столы за двором, под липой, где конопляники и крутая тропка к Угре с отраженными глубинами тихой синевы.
Приехали на тележках лесники с женами-друзья и знакомые Никаиора.
Пришел Новосельцев. Двадцать пять верст отмахал.
Все уже и расселись.
На столах все дары здешней земли: ржаной хлеб, сало на тарелках, жареная рыба на двух больших сковородах, огурцы в свежей зелени, соленики обсыпаны лучком, кандюк вкусно пахнет натомленным мясом с чесноком и перчиком. Вьются пчелы, прилетевшие на пиршество — на мед своих ульев, налитый в берестянку, где, угасая в меду, янтарно тускнеет солнце.
В высоте купаются ласточки — последние деньки на родимой сторонке: тревожат их холодные ночи. Пора уж лететь, пора.
«Милые, посидите с нами. Ну, посидите с нами на празднике», — глядела на пролетавших над столом ласточек и звала их Катя.
