— Тогда надо было сделать себя свободной и устраивать семью, не уродуя жизнь, как это вышло. Знаешь, почему я так говорю? Мне знакомы такие случаи. Ты, Киря, должен знать ее состояние. Она не могла себе простить… — Полина Петровна не договорила.
— Говорите.
— Не могла себе простить, что пошла на измену, и в стыде сотворила над собой это уродство.
— Я не знал. Она скрыла.
— Феня боялась усложнить положение. А ты был невнимателен к ней.
— Что же делать?
— Тут трудно что-либо посоветовать. Жизнь постепенно смоет все. Но скорее смоет горе, чем позор. Мы делаем много ошибок, особенно в любви: что-то не так, и уже расплата, очень жестокая порой. Это женская доля, Киря.
Они спустились к лодке.
Мутная вода кружила, с хлюпаньем и журчаньем вскипала в воронках, несла охапки водорослей и прелой соломы.
«Бывает и расплата, а от любви не уйдешь», — подумал Кирьян.
Полина Петровна села на свое вчерашнее место — на перекладину и, когда тронулись, подняла капюшон, натянула его поверх платка: ветер на реке был резким и холодным.
Они пристали на той стороне под кустом. Полина Петровна, держась за ветки, выбралась на берег.
— Прости, Киря! Может, я и погорячилась, все высказала. Мне жаль ее, потому-то я и сказала. Ты, особенно сейчас, побереги ее, — прощаясь, сказала она.
— Спасибо, — ответил Кирьян с удалявшейся лодки, в которой стоял он с шестом, и вдруг пол..; его, и с силой ударил в быстрину.
Чуть светало в моросисто мигающих потемках, когда Гордеевна вышла из дома. За хутором свернула на лесную тропку в меди опавшей листвы.
Шла Гордеевна к святому ключу.
Ключ в лесной глуши, на прогалине, среди сосен. Вершины их достигли такой высоты, что кажется, живут они небом, ближе к небу, чем к земле с ее сумраком во мхах и черничниках.
Под сосною с мускулистым комлем в натеках смолы затаен родник в ольховом срубе. Сруб вровень с землей, в малахитовых наростах мха.
На стволе — икона без позолоты и серебра, подревневшая плашка с ликом богоматери. Глядит она печально куда-то вдаль, перед которой бессильны руки матери с дитем. Чуть склонив голову, все ждет и ждет она с бесстрашным смирением, что должно быть. Дрожит на руках ее и на лице свет родника.
На коленях, склонись, стояла Гордеевна в белом с синими горошками платке. Молилась за Кирю и Катю.
Припала к роднику. В сумрачной глубине его, там, на самом дне, вздымалась и кипела земля с прорывавшимися струями воды, с песком и черными прожилками корней, размытых где-то в глубинах, под новыми толщами схороненных с веками пластов, и туда, туда шептала Гордеевна:
— Не отними волю и хлеб у детей моих. Не отлучи от двора. Пошли Кире жену хорошую, а дочке моей Кате мужа забочего. Без воли тяжко, без хлеба голодно, а без жены и мужа прийти не к кому. А Феню, хоть и не нашего двора она, огляни на Митю. Дай им счастья и, если уж взять негде счастья-то, от меня возьми все до последней капельки да брось беде. Пусть отлетит от них беда.
Глядят из-под воды глаза, ее глаза, а будто чужие всматриваются. Мрак клубится за ними. Глаза что-то страшное сказать хотят. Что? Что?.. И среди этой отрешенной тишины услышала Гордеевна голос материнского своего предчувствия: не это лихо, с каким пришла она, а будет лихо чернее тьмы, как в этой глубине кромешной.
— Господи! — прошептала Гордеевна и, обняв ствол, прижалась к иконной плахе. — Сохрани! Сохрани!
Туманные полосы света прорывались на землю из прорубей среди медленно качавшихся вершин, меленые тучи хвои — они далеки, но еще дальше их матово-белые раковины облаков, перламутрово отливавшие от зари.
— То, что делает Шелганиха, ужасно, — утром поделилась с братом Полина Петровна. — Я должна поговорить с ней. Либо она прекратит свое варварство, либо надо заявить куда следует.
— Сходи. Но какой толк? К ней женщины сами идут, — сказал Родион Петрович.
Все трое — Юлия, Родион Петрович и Полина Петровна — сидели за столом на террасе. Завтракали. На столе — жаркий самовар с чайником на конфорке. Кувшин топленого молока к чаю.
За стеклами террасы, промытыми дождями, небо прозрачно синилось над осинами в винно-красном багрянце.
— Ты лучше отдохни, — сказала Юлия Полине Петровне. — Последние теплые деньки.
— Нет, нет. Я пойду, — решительно ответила Полина Петровна. — Она уродует женщин.
— Но ведь не силой она их тянет к себе, — хотела убедить Полину Петровну Юлия. — Что делать? От доли к ней идут. Да, слава богу, никто не умирал.
— Ты ничего не изменишь, — поддержал жену Родион Петрович.
— Зачем берется, не умеет делать!
Родион Петрович вышел из-за стола: ему было все равно, пойдет сестра или нет. Его больше тревожило, что его объездчик, Кирьян Стремнов, запутан в этой истории.
