— Вспомни, как я на берегу валялась. Тошно. Я теперь за жизнь семерых родила бы, только не это. Тошно и грязно.
Катя тронула одну руку Фени, потом другую: не знала, как успокоить ее.
— Ты не волнуйся.
— Напиши ему.
— Стыдно.
— Так что же ты решила?
— Не знаю.
— Меня послушай, и никого больше, даже себя не слушай. Напиши ему. Что ответит? И все равно не бойся. Родится малыш. Не губи. Радоваться будешь, как пойдет по лужку, цветок тебе в кулачонке принесет — «мама»…
Слезы вдруг обожгли глаза Фени.
— Напиши. Чего боимся, когда это радость дитю своему солнце открыть, луга, Угру нашу, всю жизнь, себя — самое родное? У вас все любить его будут… Дай я напишу ему, — с решимостью сказала Феня.
— Нет. Сама напишу. Нет.
— Чего же ты стыдишься?
— Не знаю. А стыдно. Как я напишу ему? Был бы он рядом, как Киря с тобой, — сказала Катя просто, а получился намек, что и у Фени не было смелости.
Она ответила:
— Я замужняя и скрыть хотела. Это совестно. Хоть и любовь, а для людей загуляла, с парнем связалась. Как в норот я попала. Так что себя со мной не равняй. Не сделай глупость такую. Стыда тут никакого нет, что с тобой случилось. Все люди — и любим и целуемся. Радости всем только подавай. А за них заботами платить надо. Боишься, что Федю побеспокоишь? А он, может, тебя в охапку возьмет, такую ношу, да хоть на край земли понесет. Не унижай себя. Погордись лучше, что такая в тебе жизнь горячая, что новую жизнь заварила.
Он, Катя, сам дрожит, поди, как бы ты его не забыла.
— А тут с тобой он живым связан. Напиши ему, — с ласковостью попросила Феня и добавила: — Давай вместе напишем.
Катя принесла из больницы бумагу, карандаш.
— Прежде всего так. Пиши: «Родной Федя…» — начала диктовать Феня.
Катя написала. Бумага лежала на скамейке, и буквы на неровностях искривлялись.
— Ничего, ничего, — сказала Феня. — Ясно, что не дома за столом писала. Не простое это письмо… «Родной Федя…» Написала?
Катя разорвала лист бумаги, взяла другой и на этом листке написала по-своему: «Феденька, родимый…»
— Можно и так. Так даже лучше, — согласилась Феня и задумалась.
— «Живем мы хорошо», — продолжала Катя.
Феня засмеялась.
— Напиши еще, что картошку убрали, а сейчас капусту рубим…
— Главное надо сказать.
— «Не решаюсь сказать тебе…» — так?
— Нет! — отвергла Феня эти слова. — Катюша, вот что ты напиши: «Феденька, родимый… Радостная я хожу сейчас… Скоро у нас с тобой будет большой праздник. Рожу весной. Ребеночек у нас будет. Это любовь наша и счастье наше с тобой, Феденька…»
Катя, словно боясь, что вдруг пропадут эти слова, быстро-быстро написала.
— Все, — сказала Феня. — А теперь беги за конвертом. Найди.
Катя принесла и конверт. Письмо запечатали, написали адрес.
— А теперь пойдем опустим. При мне опустишь.
Почтовый ящик на бревенчатой стене больницы. Катя открыла железный козырек его.
— Опускай же, — и Феня с улыбкой подтолкнула Катю.
Письмо скользнуло в ящик, стукнулось о дно его, и Катя улыбнулась: легче теперь на душе.
— Спасибо тебе, — сказала она Фене и, прощаясь, поглядела в ее глаза: неужели Кире так и не передаст ничего?
— Не надо. Не опомнюсь никак. Хоть отдышаться…
А тебе через недельку ответ будет. Жди. Хороший будет ответ.
«Своему не поверила, а вот в чужое верит», — подумала Катя.
И только скрылась она, как к скамейке, где сидела Феня, подошла Анфиса, разглядывая племянницу с грустью и удивленим.
— Золотко ты мое, жива и по волюшке ходишь!
Феню не радовал приход тетки: хотела побыть одна, уставала от разговоров, в которых была для нее понятая ею бессмысленность. Не они управляли жизнью, а жизнь без особых разговоров, намеков и мудрых предложений, часто одной случайностью утверждала свое.
— Тут тебе, слышала я, и вареньице люди приносят, будто у меня ничего и нет, такая я бедная, — говорила Анфиса, развязывая на горлаче платок. Поставила горлач па лавку, пальцем подхватила с крутого бока капельку смородинового варенья и облизала палец. — Пчелка того не наносит, что я наносила в свой дом. С каждого кусточка, с листочка по капельке, а накапало, хоть всю зиму сладись. Вот как выпишут, отсюда ко мне пойдешь. Нечего тебе там в пустом доме с тенью жить. Жила бы со мной, не натворила бы, — и Анфиса поднесла платок к глазам.
— Не вернешь уже, тетя. Так зачем говорить об этом?
— По ногам бы тебя связала да по рукам, а не пустила. Ребеночка забоялась, одного. Пусть бы рос да бегал у меня. А ты хоть на все четыре стороны. Знала бы, что в моем гнездышке твое растет. Заколоти избу, колоду эту проклятую. Не было там счастья и не будет. А живи у меня. Твое, как у матери, а там, как у хозяина. Хоть и нет его, а таится он, за каждым шагом смотрит. У меня воля твоя, как девичья. Когда явилась, когда легла, кто в гости пришел, никто не попрекнет.
— Я и сама думала. В избу не пойду. Тошно ведь там.
— Вот как я твое сердце чую. Все чуяла, а упустила…
Он-то приходил? Жалел, поди?
— Не хочу я никого видеть. Не хочу! Никто мне не нужен. Дайте посидеть спокойно.
