— Спокойной ночи, — ласково и с благодарностью, что она не помнила зла, щадила и его, прошептал:-Все будет хорошо. Не думай. Повернись на правый бочок.
Николай Ильич лег рядом с женой под легкое пуховое одеяло. Сложил руки на животе.
— Сколько волнений. Наша дочь добра, слишком добра. Его чувства бурлят. Девочка рядом с грехом, — прошептал он. — Завтра же поговорю с Полиной Петровной. Наедине. Придумай куда-нибудь уйти перед вечером.
Утром, после бессонной ночи, Феня, освежившись холодной водой из крана, тягостно собралась на работу и, осторожно закрыв дверь, ушла.
Полине Петровне во вторую смену. Еще лежала в постели.
Не вставал и Сергей.
И само утро, словно помученное, долго и хмуро просыпалось под низкими тучами.
После ареста мужа Полина Петровна, не в силах что-либо стронуть в его деле, смирилась ожиданием и надеждами, что как в срубе колодезном мелькали солнечными узорами изредка.
Неужели из желавинских глаз помело и запятнало?
Из необъяснимого, как паутина в углу: когда появилась и почему в этом углу? Кто может объяснить выбор и движение насекомого? Но что-то было, какая-то трещина, из которой и начал свое дело паук… Что нашел, что притянуло взгляд желавинский к их семье?
Она и прежде искала ответа. Являлись воспоминания бессвязной чередой, и не выпадал случай, который объяснил бы хоть что-то. Как огнем лесным водило имя Желавина: то у березы, то у болота, то в окнах жигаревской избы, приманивало какой-то ворожбой, гасло и снова загоралось в другом уже месте, совсем пропало и вдруг явилось на кресте могильном.
Полина Петровна помнила Желавина в кожанке, с маузером, на коне, в шинели фронтовой, исхудавшего, вымученного лихорадкой; в черничниках видела, когда собирала ягоды, — не подходил, стоял в отдалении.
Здесь, в Москве, как-то явился в больницу, на прием к ней. Жаловался, что душой занемог, хворает извинялся, что «издаля» беспокоить приехал, стыдясь, снимал рубаху — черную сатиновую косоворотку.
К столику подошел тяжело, поскрипывая сапогами.
— Расслабь ремень, — сказала она.
Он расслабил ремень, широкий, с тяжелой литой медной пряжкой.
Она, сидя на стуле, слегка потрогала его тело. Оно не было мощным, но и не было слабым: сила мускулов распространялась в длину, почти неуловимая-не как бывает в коренастом, вся на виду. Кожа эластичная, чистая, белая, лишь лицо и шея прокопчены солнцем.
Попросила показать рот и поднялась.
Он открыл рот — оскалился зверем. Она надавила на язык ложечкой. Темная впадина глотки дышала розово.
Зубы желтоватые, крепкие, с непопорченной эмалью, гортань и язык чисты.
Нажала под печень — сильнее, сильнее.
— Больно?
— Нет.
Приставила кружочек стетоскопа к его груди пониже соска и услышала потрясающие удары сердца.
«Что с ним?»- подумала она. Посмотрела в его глаза. Они были закрыты.
Будто во мраке каком-то, в ужасе проваливалось его сердце.
«Что с ним?»
Он сжал ее руку и отвел. Глаза его были прозрачны, как из льда.
— Дсментий Федорович, — прошептал он и показал в окно. Прошел мужчина в военном.
— Дементий Федорович на работе, — сказала Полина Петровна.
— А будто он. Стать такая. Слышал, на новую квартиру скоро?
— У нас новая… Так что с душой? — спросила Полина Петровна.
— А вроде как гнетет, и лед находит. Утопленный будто бы в окно: стук-стук.
— Какой утопленный?
— Болотный, болотный.
Полина Петровна выписала рецепт: валерьяна, бром…
Желавин оделся как по тревоге. Поклонился с картузом в руке.
— Что у тебя с сердцем? — спросила Полина Петровна.
— Все бегу куда-то. Из последнего.
— Отдохни.
— Счастливые люди отдыхают. А я нет. По неизбежному, как конь, тяну. Не сам себя зануздывает и не сам разнуздывается.
Он показался за окном, опустив голову шел, а будто не сходил с места.
Полина Петровна вышла из кабинета по делу, в большой зал с сидящими у стен больными. Почуяла какой-то взгляд… За окном, во дворе, на скамейке у ограды, сидел Желавин, будто бы дремал, но виделось, как прозрачно поблескивали глаза из-под картузного козырька.
«Позвонить мужу? — подумала она. — Зачем?»
Она снова вышла. Он сидел на скамейке за зеленым газоном.
«Позвонить мужу? Зачем?»
Она прошла по залу. Белым халатом словно осветила окно и видела, острился блеск желавинских глаз.
После работы она вышла из подъезда больницы, спустилась осторожно по сточенным, вымытым гранитным ступенькам, глядя под ноги в белых на высоком каблуке туфлях, чувствуя свежий запах парка и раскаленного жаром асфальта. Цветастое, зеленое с синим, крепдешиновое платье ее с короткими рукавчиками затрепетало.
Было хорошо, свободно и радостно. У входа в парк встреча с мужем. Тут, недалеко. Они погуляют по парку и аллеями среди вековых лип придут домой.
Она посмотрела в мутневшее голубое небо. Вдали, за деревьями, вспыхивали стекла кабин «чертова колеса».
Желавин снял картуз перед ней, поклонился.
— Прости, что беспокою, — рецепт развернул и покривил пальцем в строчку. — Валерьяна тут написано?
— Да, — ответила Полина Петровна.
— Капли, значит? Успокоительные? Если на дню по три ложки пить, то и утопленный исчезнет?
