— Этого подлеца! — с удивлением и негодованием произнес. — Отец пострадал за свою жалость.
— Ты хотел разговора откровенного.
— После всего как можно говорить о какой-то жалости?
— Желавин когда-то спас жизнь отцу.
— Первый раз слышу, — как внезапным, был поражен Сергей. Он сел на свое место, взялся за кисет и трубку.
— Отец не любил вспоминать об этом, — ответила Полина Петровна. — Было это давно, на старой Тульской дороге, за Чурой возле пруда. Троих молодых коммунистов с завода встретили какие-то люди. Лица их были закутаны башлыками. Свалили и стали бить сапогами.
Двоих сволокли в прорубь. Волокли и отца. Раздались выстрелы. Убийцы разбежались. Отца взвалил на себя человек и понес к домам. Это был Желавин.
— Постой, мама, постой, — Сергей вспомнил, как однажды с отцом они подошли к пруду. Отец долго стоял в задумчивости, глядел в воду с желтыми кубышками кувшинок на уходивших во тьму стеблях. — Это за мостом? — спросил Сергей.
— Да.
— Что за люди?
— Ничего неизвестно. Отец лишь запомнил сапоги.
Зимой в мороз все были в хромовых сапогах.
— Я ничего не понимаю. Желавин спас отца. Почему же вражда?
— Какое-то время были товарищами. А потом наступило отчуждение, переросло в ненависть. Что-то произошло.
— Отец несет чужое зло!
Часы пробили десять.
Сергей бросился в комнату. Схватил планшет. В прихожей надел пилотку, шинель, затянулся солдатским ремнем.
Спешил он с письмом к военкому: горячо просил помочь с поступлением в училище.
Полина Петровна видела из окна, как сын перебежал улицу и успел вскочить в автобус.
Лия захворала: не то грипп, не то ангина.
Сергей позвонил ей.
— Я одна. Зайди ко мне, — сказала она грустным голосом.
Квартира из трех небольших комнат; рабочий кабинет Николая Ильича с книгами на застекленных и укрепленных цепями полках. На столе покоилась мракорная плита чернильного прибора с хрустальным оленем. В углу телескопическая труба на треножнике.
Иногда тихими дачными вечерами Николай Ильич наводил трубу на Луну в загадочных, похожих на мох пятнах, на звезды, вглядывался в голубой туманец мрака вселенского, где золотилась звездочка, казалась милой Ирочкой.
В ее комнате-ложе, как в маках, окинутое персидским покрывалом. В углу-трюмо. В зеркальных дверцах его мерцал золотой, червленный гранатовыми каменьями браслет.
У стены-пианино с бронзовыми в прозелени подсвечниками. В чашечках их две свечи оплывшие, слезами загорались и текли, когда перед огнями садился и играл Николай Ильич.
Задворье квартиры — кухня. За перегородкой ее уютный уголок для застольных дружеских и семейных бесед, вроде бы избяной уголок: стены околочены сосновым отшлифованным горбылем, лаком покрыты. На подоконнике кадушка, а в ней березка в землице, словно нарисованная эмалью и зеленью на стекле.
Тихо, пустынно и одиноко в квартире.
Лия в своей комнате сидела на тахте в углу, поджав ноги, закутавшись в цветастую шаль. На столике порошки и лекарства в пузырьках, стакан с отваром из трав.
На письменном столе у окна навалом тетрадки и книги. Сдавала Лия в медицинский: проходной балл не добрала.
Сергей сидел на краю тахты… Все эти дни ждал, как-то решится с училищем. Душой виделась какая-то минута, что вот-вот случится с ним что-то необыкновенное. Кто-то наконец заметит его или он сам сделает такое, что о нем сразу заговорят, удивятся, как это прежде его не замечали. И вот он адъютант, мчится с генералом в машине, ловок, отважен, и его видит Лия.
«Кто такая?»- спросит генерал.
«Любовь моя».
«Лих, лих ты, Елагин…»
Холодно синилось промытое окно. В комнате зябко, тоскливо.
Лия была слаба и возбуждена. Сергей слушал ее.
— Я тепличное растение, Сережа. Зябну, болею.
Знаменитости прописывают лекарства. Папа платит.
Готов на все, лишь была бы здоровой.
Лия взяла стакан и отпила отвар.
— Я как-то зашла к твоей маме в больницу. Она была в белом халате, красивая, какая-то святая. Вот такой я хочу быть!
— Отец твой отгонял меня, — спокойно и холодно сказал Сергей.
— Почему?
— Сложилось счастье. Зачем же его тревожить и нарушать?
Лия распрямилась в уголке, туже завилась в шаль — зеленый цветок на плече, маковые — на груди и на коленях.
— Как же быть?
— Вопрос поставлен тростью твоего отца.
— Значит, мне и решать. Я решу. Вы как два холодных камня, ты и мой отец, — жестко заметила Сергею. — А ты должен быть сильным и радостным. Не просто так, а что-то сделать. Надо сделать, Сережа. Взорвать в себе все силы. Хотя бы знать, на что ты способен, что есть в тебе. Ты горишь лишь в фантастических мечтах о подвигах, а жар на ветер.
— Училище или деревня? Своя изба. Здесь жить не буду, — как о решенном сказал Сергей.
— Деревня? Что будешь делать там?
— Сяду на трактор. Пахать.
— Ты невероятный фантазер. Хлеб на столе, а ты ждешь его от журавля в небе. Завтра у тебя будет уже другая мечта. И так ты ничего-ничего не сделаешь, не достигнешь. Я птица оседлая, как наши московские галки. Но, может быть, прилечу к тебе. Поклевать зерна.
— Поставлю тебе чашку с медом, горлач с молоком.
