— Ты, сынок, уж лучше бы ругал меня, чем вот так… Три дня, как приехал, а все молчишь. Или в сердце уж нет места для матери, пусто?..
Она долго сидит на лавке у порога, словно и не хозяйка в этом доме. Потом медленно раздевается, уставшая и подавленная, и зажигает керосиновую лампу.
Солома оттаяла и подтекла лужей. И когда мать, став на колени, затапливает печку, хата наполняется шипением и горьковатым дымом.
Так было и в тот вечер. Я помню его во всех подробностях, он не раз уже вставал перед моими глазами и не раз снился за эти восемнадцать лет без матери, без наставницы — восемнадцать лет с чужими людьми, часто очень хорошими, но чужими…
Это было в сорок втором году. Зима. Вьюга. Изредка с левад доносится приглушенное буханье — это лопается лед на реке. Я по целым дням пропадаю там и знаю каждую трещину, как заплаты на своей одежде.
Мне нужно знать их, эти трещины, потому что мой единственный деревянный конек, прикрученный к старому отцовскому сапогу телефонным кабелем, не раз попадал в них. Это еще и не беда, как упадешь. А вот если рукав треснет или штаны на коленях, тогда…
Я прихожу домой, когда уже стемнеет. Может, до утра мать ничего не заметит, а там будь что будет!
Пролезаю в дверь осторожно, бочком и уже с порога смирненько так:
— Ма, может, соломки принести да протопить в хате?
А она:
— Ну-ка, подь сюда.
И уже по этому самому «подь» я понимаю, что наказания не миновать…
Потом, когда высохнут слезы, я все-таки втаскиваю солому и принимаюсь топить. По доливке, присыпанной песком, начинают прыгать красные зайчики, в хате светлеет. Я становлюсь на коленки у дверцы и шевелю жарок старым обожженным кнутовищем.
Мать сидит на лавке, подобрав под себя ноги, и смотрит в окно. В черном стекле, словно в проруби, отражается ее красивое девичье лицо с черненькой родинкой на подбородке. Когда мама смеется, эта родинка становится доброй и милой, а когда сердится — хищной и злой. Одета мать сегодня празднично: в белой кофточке из парашютного шелка, а юбка черная, сливается с темнотой, поэтому мне кажется, будто мать по пояс в черном тумане…
Она уже забыла обо мне. Ей грустно, горько и, наверно, хочется плакать, потому что ОН не идет. А она ждет его весь вечер, да и весь день ждала. Знает, что у него есть жена и дети, знает, что завтра наши ворота будут облиты дегтем и ей придется скрести их ножом, пряча лицо в платок, — знает, а ждет.
Но вот гнетущую тишину в хате расплескала песня. Она подкралась из тьмы так тихо и незаметно, словно не человек родил ее, а сказочная тень людская… Песня эта морозом прошла у меня по спине, заскреблась в горле, потому что пела ее не мать, а какая-то чужая красивая женщина, которую я почему-то называю матерью.
Может, меня и вправду нашли в капусте и отдали этой женщине…
И так каждый день: кричит, колотит, а потом плачет или поет, как сейчас. Мне обидно и грустно. Хочется крикнуть ей: «Замолчи!» — но я боюсь и потихоньку ворошу в печке жар, что слипается в тугие комья, — говорят, это к морозу.
Но вот песня оборвалась. За окном отозвался скрипящий снег, кто-то подергал дверь. Мать вскочила. Длинные волосы, скрученные узлом, рассыпались и черными извилистыми ручейками растеклись по плечам. Босая, растрепанная, захмелевшая от радости, выбежала в сени. Мне слышен оттуда ее громкий самодовольный смех. Они входят в хату обнявшись — радостные, счастливые… какое им до меня дело?
Я хорошо знаю его. Ходит он всегда в коротком дубленом полушубке и в гимнастерке, с которой срезаны пуговицы со звездочками, а пришиты другие, роговые. Еще он носит галифе, похожее на балалайку, и узенький наборный ремешок — им он бьет мать, когда напьется…
— Ну-ка марш на печь! — слышу за спиной, и кнутовище выпадает у меня из рук.
— Зачем ты на него так? — с легким укором говорит она.
Но в его голосе нет жалости. В нем я слышу унизительную, как подаяние, снисходительность самоуверенного человека. Я готов подскочить к нему с кулаками, но вместо этого быстренько, словно загнанная ящерица, карабкаюсь на печку. Там пахнет горячей глиной и пылью.
Они долго шепчутся. Мать старается говорить сердито и независимо, но я знаю: это только так, отомстить ему хочет за то, что долго ждала… А потом начнет вымаливать прощения, называть «дорогушей», «медвежонком» и еще какими-то приторными, мурлыкающими словами.
Наверное, для того чтобы задеть его за живое, она начинает рассказывать о моем отце, о том, как он молился на нее, словно на икону, работу из рук выхватывал.
— Я еще, бывало, сплю, а он, глядишь, уже и корову подоил, и дровишек принес. Станет вот так на колени и складывает по одному полену, чтобы не стукнуть, не разбудить.
— Ну и дурак. Вам, бабам, чем больше ублажай, тем скорее опротивеешь…
