Федору Несторовичу припомнилось, как в детстве шлепал босыми ногами по разбитой стадом степной дороге, крутая пыль горячими струйками цедилась сквозь пальцы, а ветерок приносил от копнушек теплый дух спелого жита. Корова шла с пастбища домой медленно, не спеша, словно с работы, теленок терся у нее под боком и лез к вымени. Заходило солнце, в узеньких хуторских улочках стояла красная пыль, в садах варился на треногах ужин, гулко падали на землю спелые яблоки… Жизнь казалась тогда вечно счастливой.
Вышел на луга. Костыли начали сильнее увязать в мягком дерне. Заблестели зеленые лужи, затканные болотной травой, от Пела потянуло сырыми глинистыми берегами.
Лес обнял тихим шелестом листвы, терпковатым запахом спелых кисличек, в глазах зарябили кружева теней.
Тропка пошла вниз, через балки, занесенные еще с весны трухлявым камышом, хворостом и перьями из старых вороньих гнезд. Идти стало труднее. Но Федор Несторович, сам того не замечая, прибавил шагу, спотыкался, тяжело дышал, выжимался на костылях, перепрыгивая завалы.
И в этом умиротворяющем шелесте леса, и в дымах, и в каждом неожиданном изломе тропки чувствовал он упрек в том, что так долго сюда не наведывался.
Преодолев балки, свернул на тропу — свою… Она почти заросла крапивой и подорожником, по обе ее стороны на травах не серела пыль, взбитая прохожими: недолго жила тропка после того, как забыли ее люди. И Федор Несторович сердился на людей, но больше на самого себя.
Вышел на просторную опушку с одинокой хатой Макара Залужного над самой речкой и остановился у кладбища. Кресты на нем почти все подгнили и попадали, а оставшиеся заросли бурьяном и кустарником. Только возле памятника — нескладной кирпичной тумбы, — под которым лежали порубанные махновцами красноармейцы, было прокошено и посыпано песком — там лежал и старший сын Макара, Филипп. В кирпич на тумбе уже после войны вмазал Макар старый кусок железа, а к нему приклепал жестяную звезду… С годами заклепка ослабла, изъеденная ржавчиной, и в ветреную погоду звездочка вертелась и свистела, как пропеллер.
Федор Несторович направился к прежнему своему двору и едва узнал его среди других пепелищ — так он зарос и одичал. Лишь на маленьком току, где когда-то молотили, выбивали подсолнухи, лущили фасоль-, где не было ни одного комочка земли, которого бы он не раздавил босой пяткой, и ни одной занозы, которую не загнал бы в детстве, — лишь там проглядывали сквозь густую траву лоскутки голой, обжитой когда-то земли.
Федор Несторович подошел к колодцу. Он перекосился и осел так, что сверху остался только низенький, в два бревна, сруб, густо заплатанный мохом. Заглянул вниз. Вода была близко. В ней плавал мусор, плавали лягушки, раздвигая лапки и вытаращив в небо лупатые холодные глаза. Федор Несторович ткнул в воду костылем, и лягушки нырнули.
— Ишь проклятые? — сказал возмущенно и даже гневно, будто ему непременно нужно было набрать этой воды…
Но вот у колодца как-то сразу стемнело, вода ушла глубже, зловеще заблестела зелеными пузырьками.
Федор Несторозич оглянулся — из-за Макаровой хаты выкатывалась туча, укрывая поляну преждевременными сумерками. Сверкнула молния, громыхнул гром, словно на железную крышу высыпали полный мешок каштанов. И на какой-то миг между рождением и смертью молнии он увидел на фоне тучи белые стены своей старенькой хаты, перекошенной, с потрескавшейся низенькой завалинкой, по которой деловито сновали красные божьи коровки, прячась от непогоды в щели. Шальной ветер рвал ворота, оббивал на акациях рыжие плоские стручочки, и они жужжали в воздухе, как шмели. А он с отцом бегал вокруг копны сена, пытаясь удержать ее вилами.
— Бревно, Федя, бревно забрось наверх? — кричал отец и лихо, по-молодецки сверкал глазами.
Но копенку все-таки перекинуло, и сено целыми охапками покатилось на огород. Тогда отец швырнул вилы и сказал:
— Ну и бог с ним. Пусть несет. На край света, врет, не занесет, — плюнул и пошел в хату, неся в опущенных плечах стариковскую усталость.
А он остался посреди двора — крепкий, дебелый, и ветер не мог пошатнуть его на сильных ногах, только чуб рвал да рубаху надувал парусом. Потом пошел дождь, Стена хаты почернела, во дворе забелели меловые лужи. В них плавало сено и рыжие стручочки акации.
Катерина, молодая жена, звала его сквозь мокрое окно в хату, ломая посредине пугливые тонкие брови, а сын прилип пятернями к черному стеклу и, сложив губы, словно для свирели, издавал какие-то звуки — наверно, передразнивал гром. Вокруг ротика лежали у него чуть приметные складочки, как у всех детей, которые недавно перестали сосать.
