Наступила ночь, а Василько так и не вернулся.
В тот день он проснулся рано. Мать пошла на работу, а Поля еще спала. В низкие окна лилось солнце, дрожало розовыми пятнами в голубых черточках. На наличниках прыгали взъерошенные от утренней прохлады воробьи и звонко чирикали. Их головки тоже были видны на стене.
Василько нашел в запечье тяжелые от заплат штаны, большую заношенную гимнастерку — отцовский подарок с фронта — и начал одеваться. С изнанки на штанах было много заплат, пальцы каждый раз задевали за них, потому Василько долго прыгал на одной ноге, пока натянул обе штанины. Затем нашел в сенях ржавую саперную лопатку, выщербленную осколком, и пошел в хлев копать червей.
В хлеву, кроме ласточкина гнезда под стропилами, ничего не было. Старый навоз на том месте, где когда-то стояла корова, пахнул сырой погребной землею. Василько разгреб в уголке сухой мусор и наткнулся на след коровьего копыта. Он был давним и затвердел, словно глиняный. Василько вспомнил вдруг запах теплого утреннего молока и даже ослаб, обмяк от этого воспоминання. Ах, какая хорошая, добрая была их корова. У нее были разные рога, один — длинный, красиво изогнутый, торчал вверх, а второй, свернутый в бою, лез прямо в глаз — он был тоже добрый, этот рог.
И уже земля, летевшая из-под лопатки, не отдавала Васильку погребом. Он слышал, как молоко журчало в подойнике. Тугая белая струйка глухо падала в пену или стегала по луженым краям и посвистывала. Потом мама цедила молоко сквозь чистый полотняный рушник и набирала кружку ему. Оно пенилось, щекотало нос, на губах оставались теплые пузырьки и лопались…
Василько проглотил слюну и обернулся к ласточкиным птенцам.
— Сидите? — крикнул желтым клювикам, торчавшим из гнезда. — Отец-мать на вас работай, а вы только лопать… Вон паук перед самым клювом висит — повылазило вам, что ли, лодыри? — Потом вздохнул и сказал то, что слышал когда-то от отца: — Нет на вас хорошей розги…
Червячки попадались разные: толстые и тонкие, шустрые и смирные. Василько складывал их в старую ржавую баночку из-под консервов, приговаривая:
— Вот этот — на окуня, — он любит, чтоб перед ним выкручивались, а вот этого ленивого — на плотичку или на пескаря.
Пока он так возился, солнце поднялось высоко и стояло уже в дверях, заглядывая в хлев. Прилетели ласточки и принялись кормить птенцов. Васильку тоже захотелось есть. Он затоптал перекопанную землю, вынес червей на солнце, чтоб не повылазили, и побежал в хату.
Поля проснулась и плакала, откинув головку назад, так что слезы катились не по щекам, а мимо ушей.
— Чего ревешь? — прикрикнул на нее Василько. — Иди-ка, будем завтракать.
Поля умолкла, вылезла из-под мокрого, пожелтевшего тряпья и поковыляла к столу.
— Опять надула! — удивленно воскликнул Василько и хотел ударить сестру, но раздумал и ехидно фыркнул: — А еще называется невеста…
На столе в ярком солнечном свете стояла миска со вчерашним борщом. Борщ отстоялся, сверху была только чистая вода, а на дне чернела зелень.
Василько помешал борщ. Чистая вода сделалась мутно-зеленой, а снизу всплыли кусочки рыбы, тоже зеленоватые, и вновь опустились на дно. Поля сопела, низко наклоняясь к миске, стараясь догнать рыбку.
— А ну, не лезь на мою сторону! — крикнул Василько и огрел Полю ложкой. Она заплакала, раскрыв позеленевший ротик. Василько нашел в борще рыбью голову и подал сестре.
— Цыц, я больше не буду.
Поля зажала голову в. кулаке, пососала немного и положила на стол.
— Ты что? — удивился Василько. — А глаза! Глаза ешь!
— Я боюсь, — сказала Поля. — Они глядят.
— Ну не дура ли! Вот как нужно.
Василько осторожно выдолбил круглый глаз и кинул его в рот.
— А! — причмокнул. — Сладкий, как березовый сок.
Поля засмеялась и начала выцарапывать второй глаз.
— Ну, теперь я пошел за рыбой, — сказал Василько, — а ты играй и не плачь. Я тебе за это улиток с речки принесу.
Он приставил ко лбу два растопыренных пальца и попятился к двери, пританцовывая и напевая: «Улитка, улитка, выставь рожки на четыре дорожки…»
— А сейчас чем играться? — спросила Поля.
— Черепочками[19]. А то сделай себе куклу из тряпок.
Закинув удочки за плечо, Василько зашагал к реке. В улочке стояли давние лужи, желтые от гнилой соломы и конских кизячков. В них купались воробьи и блестело солнце. Василько не обходил луж, — вода в них была теплее земли и согревала ноги.
На лугах между кочками еще не высохла роса, и Васильку пришлось закатать штаны, чтобы не намочить их. В траве прыгали лягушата, бились холодными рыльцами о голые икры и перевертывались вверх брюшком.
Василько клал лягушат на кочки и кричал что было силы:
— Марш по лужам, самураи!..
На реке тоже было много солнца, вода выблескивала, как никель, резала глаза и двоила поплавки. Кусты чернотала притихли, словно увяли, листья на них, казалось, поседели.
Становилось душно.
Клева не было.
Василько выбросил удочки на берег и полез в кусты собирать улиток. Они были теплые, сухие и погромыхивали в пазухе, как волошские орехи.
